Поиск по автору:

В девяностых ураган эзотерики обрушился на неустойчивую психику советских людей. Уж чего мы только не узнали об устройстве вселенной!
Ходили даже слухи, что именно в России больше всего Бодхисаттв на душу населения. Мол, чуть ли не каждый второй творит вселенную на благо человечества.
Под эту тему мы с Ромарио и употребили по бутылю коньяка. Закончили традиционным братанием и признанием бодхисаттвы друг в друге. К чему я процитировал из "Уленшпигеля": "Здесь тот лежит, кто слив неспелых скушал, и без мучений отдал Богу душу" - уже и не помню.
Ромарио широким зигзагом отправился творить добро к себе домой. А я пристроился посмотреть, что доброго нам придумали бодхисаттвы из телека.
Из нирванны меня вывел звонок телефона. После краткого матерного приветствия, Ромарио завопил в трубку:
"Слышь! Я тебе, как бодхисаттва бодхисаттве говорю - прекрати цитировать херню всякую! Меня какая-то бабуля по пути домой сливами со своей дачи угостила! Третий час с горшка слезть не могу!"

Макс Репин

Однажды я понял, что меня не радуют и не огорчают вещи, которые радовали и огорчали раньше. Душу словно обкололи новокаином.
— Я выкинула твои детские игрушки, — как-то раз сказала мне мама.
— Ладно, — ответил я.
— И зайца твоего, Федьку, с которым ты спал в обнимку постоянно, тоже выкинула. В нем моль завелась.
— Хорошо.
— И твои книжки. Надоели пыль собирать. Даже «Муфту, Полботинка и Моховую бороду» выкинула. И «Императора теней», Романа Канушкина — тоже. Он мне никогда не нравился.
— Я понял.
— И с отцом твоим, кстати, я развожусь.
— Бывает.
Вот настолько мне стало все безразлично. А ведь «Муфта, Полботинка и Моховая борода» была моей любимой книгой в детстве.
Жена сказала:
— Тебе нужно чем-то увлечься. Заведи какое-нибудь крутое хобби. Попробуй несколько вариантов, что-нибудь да откликнется.
Я штурмовал пыльные уступы на скалодроме. Учился жарить стейки. Серфил на искусственной волне. Дегустировал вина. Изучал японский язык. Играл Дездемону в любительском спектакле.
— Якунитатанакаттака, — в конце концов сказал я жене.
В переводе с японского это значит: «Не помогло».
Мой лучший друг посоветовал:
— Надо бухнуть.
Мы бухнули.
— Надо еще бухнуть, — предложил он, когда и это не помогло.
Мы еще бухнули.
— Нельзя останавливаться на полпути, — не сдавался мой друг. — Сейчас точно почувствуешь себя счастливее!
Мы бухнули еще. А потом еще. И еще. Мой друг попал к анонимным алкоголикам. А я почувствовал себя немного несчастнее. Тоже, конечно, результат. Но он меня не удовлетворил.
— Тебе пора в отпуск, — сказал мой начальник. — Съезди куда-нибудь. Смени обстановку.
Две недели я загорал под Египетским солнцем, ел манго и купался в Красном море, разглядывая разноцветных рыб. Если бы я посмотрел, как все это делает какой-нибудь блогер, то эффект был бы таким же. Только стоило бы это несколько дешевле, и я бы не поймал ротовирус.
— Все! — покачала головой жена. — Пора обращаться к психологу. Есть один проверенный. Хороший профессионал.
— Расскажите мне о вашей проблеме, — сказал психолог на первой сессии. Мы общались по видеосвязи. Он сидел на балконе египетского отеля и курил кальян, потому что у него было похмелье.
Мой рассказ занял все оплаченное время.
— Это была очень продуктивная сессия, — заверил психолог в конце, булькая кальяном.
— Постарайтесь не пить местную воду, — посоветовал я.
На второй сессии психолог порекомендовал:
— Попытайтесь принять то, что причиняет вам дискомфорт, а не избегать этого. — Он снова сидел на балконе с кальяном и боролся с похмельем.
Дискомфорт мне причиняло только мое апатичное состояние. А еще бульканье кальяна.
Но я принимал это, за неимением других вариантов.
— Пупупу… — сказал психолог.
На третью сессию он не вышел на связь. Чуть позже он написал, что поймал ротовирус, выпив «Куба Либре» со льдом из местной воды. И записался к анонимным алкоголикам.
Мой другой лучший друг сказал:
— Есть один способ. Это точно поможет. Я знаю контакты одного мага.
Этот друг был непьющий, но из тех, что лучше бы пили.
Маг первым делом посмотрел на меня через желтое стеклышко и сказал:
— Фотоновое облако.
Я спросил, что это значит, а он ответил:
— Избегайте зеленого цвета.
Потом он попросил меня отвечать на его вопросы не задумываясь. Говорить первое, что в голову придет. Следующие полчаса мы общались примерно так:
— Вам нравилось учиться в школе?
— Велосипед.
— Как зовут вашу мать?
— Евгений Цыганов.
— У вас бывают приступы паники?
— Кнут и пряник.
Мои ответы магу очень понравились. Он довольно цокал языком и чертил на бумаге волнистые линии и цифры.
В конце концов он сказал:
— Вам можно помочь. Сделайте все в точности как я скажу.
Согласно его указаниям, мне нужно было: в понедельник проглотить живую рыбку, в среду в полдень купить манто из горностая в магазине на Звенигородской улице, предварительно выпив рюмку шнапса из кофейной чашечки. И в завершение — в субботу утром спеть «It’s raining man», стоя в одном носке на коврике в ванной.
Я спросил, как мне это поможет. Маг ответил:
— Реальность как ковер, сотканный из множества нитей. Чтобы распутать узелок в одном месте, нужно потянуть нить совсем в другом.
Я сделал все, как он сказал. Мой пятилетний сын расстроился из-за пропавшей рыбки. Моя жена посмотрела на облезлое манто и внушительный чек за него и назвала меня мудаком. И только с песней не возникло сложностей.
Сразу после выполнения инструкций во мне будто повернулся какой-то переключатель. Я снова смог радоваться приятным мелочам и огорчаться из-за неудач. Кофе по утрам стал бодрить. Вино — пьянить. Коллеги — раздражать. Искусство — восхищать.
Несколько месяцев спустя я обедал в кафе и вдруг услышал неподалеку знакомый голос:
— Тридцать шесть… Желтый… Вам нужно прыгнуть в бассейн в одежде, купить манто из горностая и выпить залпом две бутылки молока.
Я обернулся и увидел знакомого мага. Когда сидевший перед ним человек ушел, я подошел к столику и занял его место. Маг узнал меня и смутился.
— У меня к вам нет претензий, — объяснил я. — Методика сработала. Но вопросы возникли.
— Присядьте, — виновато вздохнул маг и положил передо мной картонный прямоугольник. — Я определенно должен купить вам выпить.
На визитке было крупно выведено его имя. А чуть ниже, шрифтом помельче:
«Меховые изделия оптом и в розницу».

Bumba Art

заметил, что мне уже давно не звонят на московскую симку мошенники, хотя раньше звонили по два-три раза в неделю годами.
Вышло интересное наблюдение - симка та была отключена месяца три, нужен был слот под другую. Включил обратно перед новым годом, и с тех пор тишина и ни одного мошенника.
Отличный получается способ вычистить номер из ихних баз.

lavart

Первый вид патриотизма – афинский. Свобода слова, свобода творчества. Патриотизм заключается в гордости за достижения своей страны, за расцвет науки и искусства. И общество убеждено, что расцвет связан именно со свободой мысли. Воспитанием патриотизма на практике никто специально не занимается, нет таких институтов. Будут достижения – будет и гордость за свою страну.
Второй вид патриотизма – спартанский. Спартанцы против свободы, достижения не нужны, искусство утилитарно, его цель – воспитание зомбированных воинов под одну гребенку. Все общество в этом убеждено.
Ни Спарты, ни Афин уже нет. Но Афины стали для мира родиной науки и искусства. Спарта внесла нулевой вклад в мировую культуру.

Ольшевский Вадим

Банальная мысль, что места безмятежные, расслабленные, обсыпанные белыми пляжами, нередко и совсем не так давно были по уши в крoвищe, и никто не знал там слова «баунти», и все работали тяжело и жарко и только успевали уворачиваться от великих народов, пинающих друг другу, как футбольный мячик, их маленькие острова и их малостоящие aзиaтскиe жизни. Иногда я думаю, что в отпуске историей страны лучше не интересоваться.
Раньше про Албанию рассказывали с ужасом. Где-то там, в горах, прячется страна-затворник, и нищие крестьяне, не ведающие электричества, уныло ковыряют землю на осликах и волах. На самом деле этот затворник всем и всегда был позарез необходим. И грекам, и римлянам, и вандалам, и болгарам, и туркам, и сербам, и итальянцам, и немцам, всем. Маленькая страна с выходом на Адриатику и Ионическое море - это вам не кусок хмурой тундры. Как мы поняли из отрывочных и поверхностных сведений, на момент окончания Второй Мировой, пережив последовательно несколько оккупаций, албанцы были обреченно бедными аграриями, безграмотными на 98 процентов. И на этом фоне к власти пришли коммунисты. Сами пришли, в отличие от соседей, без братской помощи, своими силами справились, своими домашними пассионариями обошлись, добровольно и с песней, по принципу «хуже уже быть не может».
Тут можно было бы написать, что дальше все было предсказуемо, но кто в самом жутком помутнении разума может предсказать страну-концлагерь, тридцать седьмой год длиной в сорок четыре, добровольную изоляцию от всего мира, где даже Советский Союз и Китай - это прeдaтeли, приспешники Запада, вpaги, растоптавшие идеалы сталинизма? Больше, больше aдa, «уголовные статьи должны быть жестче и строже сталинских», оборвем все связи, нароем инфернальное количество бункеров по всей стране, чтобы торчал такой в каждом дворе, чтобы страх и паранойя подмешивались в чай; репрессии пятидесятых, репрессии шестидесятых, семидесятых, восьмидесятых, этнические чистки по принципу борьбы с партизанами - рот открыл один, а мы пoкapaeм всю область, будем силкoм paзъeдинять ceмьи, вышлeм их в труднодоступные районы, чтобы пoлзaли там от дома до поля под надзором полиции. Казалось бы, куда ж высылать-то, страна с гулькин нос. Ничего, выкрутились, нашли места. Тайная полиция в каждом окне, и от этой жути ты уже готов донести сам на себя. Ждали нaпaдeния вpaгoв-югocлaвoв, голодали, боялись, умиpaли, пытaли друг друга, сходили с ума. Только по официальным данным репрессиям подверглась треть страны. Объявив первое в Европе атеистическое государство, взopвaли цepкви, взopвaли мeчeти, верить запретили, за крeщeниe kaзнили. Едешь сегодня по деревням и думаешь, что ведь пейзажи кажутся такими близкими, итальянскими, но что-то все равно не то. А церквей нет. Ни в одной деревне не торчат ни шпили, ни минареты, только в больших городах строят их заново - новые и глянцевые.
Машина, рояль, магнитофон не просто были недоступны, а запрещены. И ясно, что их всё равно было ни купить, ни достать, но даже свались они с неба, владеть «буржуйским» считалось преступлением, и аскетизм вынужденный умножался на насаждаемый.
А потом рабочие, чьи условия труда в статьях про Албанию сейчас называют «диккенсовскими», с диким остервенением лoмaли, кpyшили, жгли, рвaли и кpoмcaли все памятники Энверу Ходже, все его портреты, книги, его изречения, высеченные на камне, его цитаты на красных тряпках, натянутых над сценами в дворцах культуры. От этих дворцов сейчас тоже торчат одни остовы. Иногда попадается по дороге такое страшное: полуразрушенные колонны, кривой фасад, куски гипсовых пионеров с ржавыми горнами, призрак сталинской городской архитектуры, останки социалистической жути.
А потом к ним пришли девяностые и они все чуть не умepли. Деньги одномоментно исчезли. Ни пенсий, ни накоплений, ни еды, ни работы. Армия и полиция разбежались. Из тюрем ушла охрана, открыв двери, и арестанты однажды утром обнаружили, что они больше никого не интересуют. Орды мафиозных группировок рвaли остатки страны между собой. Молодые люди бросились прочь, и это самый тяжелый и непоправимый урон, который был нанесен Албании. Немецкий обозреватель в докладе CDU употребил ветхозаветное слово Exodus, «a tremendous loss», сказал он. Бежали подросшие дети, одни, без родителей. Я вообще не могу себе этого представить. Это как?? «Мы с папой не можем, бабушка и дедушка больны, мы их не бросим, беги один, ты уже почти взрослый мальчик, тебе повезет.» Так? В страну вошли итальянские войска, они не могли и не пытались навести порядок, они просто охраняли грузовики с гуманитарной едой.
У нас говорят “there is no business like show business”. Но я бы сказала то же самое про туризм.
Вдруг в какой-то момент выяснилось, что весь этот ад происходит в совершенно райских декорациях - длинные изящные галечные пляжи, теплое-теплое море со всеми подходящими сюда идеальными цветовыми эпитетами - и темно-голубое, и светло-зеленое, и лазурное, и изумрудное, и бирюзовое, и какое угодно, и вода такая чистая, как бывает только на островах, и дивный климат, полугреческий, полуитальянский. Оказывается, не нужно пахать на волах, вот же он, Клондайк, лежит под ногами, и потянулись туристы, и запрыгали по склонам белые отели, их широкие длинные балконы напоминают по форме волны, спускаются ступенчато, красиво, никаких больше коробок и прямых углов, изыск, мягкость линий, открыточный и манящий курортный дизайн, и вдоль каждого белая лестница, и над ней цветы, и кругом цветы, и на каждый этаж можно попасть с улицы, как часто строят на побережьях. Террасы, завтраки на море, кофе, ступеньки прямо на пляж, зонтики, и вдоль берега вся кухня итальянская, и на гриле дымятся осьминоги и кальмары, и официанты носятся с ведерками и бокалами, а чуть уедешь вглубь - на вертелах крутятся бараны целиком, пекутся слоеные пироги и албанский сыр, и везде хорошее вино, и улыбки, и радостная доброжелательность удивленной свалившимся счастьем и еще не перекормленной туристами страны.
Народу в сентябре совсем мало, пляжи тихие, а бархатный сезон по-настоящему бархатный, не только по календарю, как в Испании, когда что август, что сентябрь - здравствуй, сковородка раскаленная. Жары нет, а море теплое, почти тропическое. В предпоследний день после обеда вдруг полил дождина, загоральщики разбежались, наши дети уползли в отель, и на всем длинном берегу остались только мы, сидящие в бурлящей воде, как в теплой ванне, ошалевшие от блаженства, а еще два грустных бармена, которые не смогли бросить нас на произвол стихии, без внимания, заботы, тепла, любви и мохито.
Смотришь на это и думаешь, что море лечит шрамы любого масштаба. Еще немного, и всё затянется, забудется, и будет тут маленький тихий филиал рая, весь из волн, пляжных зонтиков, белых платьев и бугенвиллей.

Lisa Sallier

Зигмунд Фрейд рассказывал, что придумал технику укладывать своих пациентов на кушетку, потому что не мог выносить, когда на него смотрят другие люди по восемь часов в день.

чел знакомый уехал в отпуск с семьей а перед тем как уехать затарил холодильник мясом. приезжает через пару недель а в квартире вонь стоит. оказалось соседка бабушка выключила им электричество типа че просто так будет мотать они же в отпуске. короче знакомый сразу холодильник выкинул вместе с содержимым.

Директор старейшей парашютной школы подходит к работающему у них всего два месяца инструктору:
— Очень часто люди после своего первого прыжка буквально влюбляются в небо, в это сказочное ощущение свободного полета, и по прошествии многих лет, завершая свой земной путь, просят их похоронить возле того места, где они испытали эти бесподобные переживания. И это большое кладбище возле летного поля и есть то место. И вот именно так, подробно, все это и надо объяснять, а то у вас уже третья группа нового набора разбежалась, потому что вы им говорите: это кладбище парашютистов нашей школы.

Решила в 3 ночи выбросить мусор (не громкий, поэтому не стыдно), а у мусоропровода курят два парня:
– Понимаешь, эмпирически человек одинаково наполняется и счастьем и страданием, но априори в нём забиты программы на приоритет страдания!
Притормаживаю, боясь помешать диалогу, а заодно перевариваю мысль. Но меня уже заметили:
– Вот зачем, по-вашему, нужно страдание?
Мусор выбрасывать уже совсем неловко.
– Нууу... Видимо, для эволюции, для развития: вот мышцы когда болят – они растут, так и душа страдая – растёт, развивается...
Второй молодой человек, стряхивая пепел в пачку:
– То есть, смысл жизни – дострадаться до огромной души? Может, всё-таки радостно жить с мелкой душонкой?
Тут из ближайшей квартиры выглядывает дама в шёлковом халате, а из-за её спины выходит с сигаретой мужчина в куртке и семейных трусах.
– Братва, я вам так скажу: жизнь это – мусоропровод! Кинешь – летит, так и живём, какое страдание, какая радость: летишь, а потом шмяк! Жизнь – это мусоропровод, но лететь надо радостно, поняли?!
Воспользовавшись паузой, выкинула пакет; никогда ещё эти несколько секунд шуршащего полёта мусорного пакета не происходили при таком сакральном молчании нескольких человек, причём, кажется, трезвых.

Катя Минорская

Таиландские диалоги:
– Ты, кстати, знала, что если тебя госпитализирует психиатрическая лечебница – то с тебя автоматически спишут все долги по кредитам?
– У меня нет долгов по кредитам. И кредитов тоже нет.
– В смысле – нет кредитов? Ты что, псих?
* * * * *
– Вчера видел на дороге раздавленную ядовитую змею – очень опасную.
– Как ты понял, что она ядовитая?
– Ну, как... Буддисты же. Полезную бы не стали давить.
* * * * *
– В том-яме меня бесит то, что половина блюда – совершенно несъедобные корни какие-то. Если их вынуть – то получается, что я переплатил за еду в два раза.
– Так жри.
– Что?
– Корни.
– Ты что, дура?
* * * * *
– Бесят эти туристы с их верой в страну улыбок. Половина этих улыбок означает "я проклинаю тебя и твою семью до седьмого колена", а эти знай радуются. Ты хоть знала, что существует ровно 13 видов тайских улыбок?
– Я знаю, что это выдумка блогеров.
– В смысле? Ты считаешь, что тебе тут всегда улыбаются доброжелательно?
– Понятия не имею, но список улыбок в Таиланде – это какая-то калька со списка причесок в Северной Корее. Или как ты себе это представляешь, как дисциплину в школе? Кто неправильно показал "презрение" улыбкой – того корректируют ножницами?
* * * * *
– Больше всего я тут скучаю по сырникам. В Паттайе их еще можно найти, а вот в глубинных провинциях надо извернуться, чтоб сделать творог.
– А ты любишь творог?
– Нет, не люблю.
– А в Омске сырники часто ел?
– Пару раз. В детском садике.
– И?
– Что "и"? Тут их нет, вот и хочется. Гречку я тоже до Таиланда вообще не любил.
* * * * *
– А чо ты приперлась без "своего самовара"? Планируешь тайцев охмурять? Тайки за такое могут и секир-башка предпринять. Нравы тут буйные, характер с перчинкой.
– ....
– Давай я тебя с Владом познакомлю – он тоже без самовара. Вполне адекватный чувак, пока не напьётся.
– И часто напивается?
– Каждый день. А что тут еще делать без бабы?
* * * * *
– Яйца будем красить?
– Ты что, православный?
– Нет, но надо же чтить традиции.
– Ну, чти местные, завтра Сонгкран.
– C ума ты сошла? это же детская забава какая-то. Обливаются водой, меряются пистолетиками....
– Раскрашивают яйца, стукаются, у кого крепче...

Из серии "пусть лежит, может пригодиться". У меня дома, в прошлой жизни, была шпага. Мой бывший муж ее принес неведомо зачем из театральной академии. Моя свекровь Серафима Григорьевна гоняла этой шпагой крыс, когда они завелись у нас в квартире. Центр Питера, там аллигаторы могли завестись, никто бы не удивился.

Liza Sallier

В автобусе экскурсовод рассказывает русским туристам:
- Название водопадов Игуасу можно перевести с языка местных племён как "грохочущие скалы". Но существует романтическая легенда про девушку и юношу... полюбили друг друга... юноша превратился в скалу, а девушка Игуасу превратилась в реку, которая омывает скалу...
Меланхоличный голос с заднего кресла:
- Романтическая легенда, э. У нас в Рязанской области есть река Вобля...

– Господа! Хочу вас поздравить, мы выходим на финишную прямую. Наш заговор входит в финальную стадию!
Все собравшиеся яростно захлопали. Выступающий подождал, когда шум стихнет и продолжил.
– Мы прямо сейчас запрещаем мессенджеры! Следующий этап запрет мобильных телефонов вообще!
Новая волна яростного восторга. Спокойное ожидание, немного снобски вздернутая голова выступающего.
– А дальше… Хм… Дальше мы запретим электронную почту и стационарные телефоны. После этого, мы доберемся и до почты. И знаете что будет тогда?!
Они знали. И он знал что они знают. Но все хотели это услышать.
– Тогда людишки снова придут… Нет, приползут к нам и попросят доставлять их записки! Да здравствует голубиная почта! – выступающий раскинул крылья, – Курлы-курлы!
– Курлы-курлы!
– Курлы!

Рагим Джафаров

Прокопий хлопотал у прилавка: приоткрывал хищным рыбам пасти, устраивая им впечатляющий натюрмортный оскал.
– Это чтоб страшно стало. Чтоб, как у стоматолога, – объяснял он клиентам.
Кроме скорпены, христовой рыбы и молодой акулы, разрубленной на стейки, он привез розовую и колючую, как шиповник, маридку с дивными фаюмскими глазами. Но ее было совсем немного. По закону подлости стоявшая передо мной госпожа Фотини забрала все.
– У вас еще марида есть? – спросила я Прокопия.
– Нет.
Фотини окинула меня победоносным взглядом, мол, получи, неудачница!
***
Апостол нестерпимо орал, ритмично свистя в хриплый свисток:
– Два кочана брокколи за один евро! Два кочана брокколи за один евро!
– Смотри, Апостол, кто-то оставил костыль, – сказал ему господин Ефимий.
– Так это Ясона костыль. Давай его сюда. Я ему говорю: встань и иди! Он встал и пошел. И даже костыль забыл. Да, я хорош! – буднично констатировал евангельское чудо Апостол. – Мда… C завтрашнего дня повышаю цены.
***
Я уже уходила с рынка, когда меня догнал Прокопий. Он что-то прошептал мне на ухо, я разобрала только – иди за мной.
– Ты поняла, почему я тебя позвал? – сказал он мне на ходу.
– Нет, – ответила я.
Говоря откровенно, я даже струсила слегка. Такой серьезный был у Прокопия вид. Может, я напутала что? Подхватила по ошибке не свое, неверно расплатилась, да мало ли что могло случиться.
Оказалось, Прокопий позвал меня, чтобы все-таки продать мариду.
– Понимаешь, не мог я при Фотини сказать, что у меня есть еще.
– Но… Зачем так усложнять? – удивилась я.
– А с чего ты взяла, что хорошее настрение – это просто? Теперь она рада, что купила последнюю мариду. Ты рада, что она тебе, несмотря на испытания, досталась. Я рад за вас, девочки, и за себя, потому что марида продалась. Аллилуйя и аминь!

Ekaterina Phyodorova

Начну с трех цитат.

Первая - детская сказка Джеймса Крюса "Тим Талер, или проданный смех". Барона Треч (прочитайте фамилию задом наперед) впервые появляется во второй главе, которая так и называется "Господин в клетчатом":
"Вдруг какой-то длинный, худощавый господин в клетчатом костюме остановил его и спросил:
— Ну что, Тим, хочешь поставить на какую-нибудь лошадку?
Мальчик растерянно взглянул на незнакомца. Он и не заметил, что это тот же самый человек, который всего несколько минут тому назад наступил ему на ногу. Рот у незнакомца был словно узенькая полосочка, нос — тонкий, крючковатый, а под носом — черные усики. Из-под клетчатой кепки, низко надвинутой на лоб, глядели колючие водянисто-голубые глаза".

Вторая цитата - из "Мастера и Маргариты". Первое появление Фагота, он же Коровьев наяву:
"Тут у самого выхода на Бронную со скамейки навстречу редактору поднялся в точности тот самый гражданин, что тогда при свете солнца вылепился из жирного зноя. Только сейчас он был уже не воздушный, а обыкновенный, плотский, и в начинающихся сумерках Берлиоз отчетливо разглядел, что усишки у него, как куриные перья, глазки маленькие, иронические и полупьяные, а брючки клетчатые, подтянутые настолько, что видны грязные белые носки.".

Ну и последнее - уже классика из классики. Федор Достоевский, "Братья Карамазовы". Помните знаменитый диалог Ивана с чертом? Напомню описание этой самой нечистой силы, искушавшей Ивана.
"Белье, длинный галстук в виде шарфа, все было так, как и у всех шиковатых джентльменов, но белье, если вглядеться ближе, было грязновато, а широкий шарф очень потерт. Клетчатые панталоны гостя сидели превосходно, но были опять-таки слишком светлы и как-то слишком узки, как теперь уже перестали носить."
В знаменитом фильме Пырьева клетчатых панталон артисту Кириллу Лаврову, игравшему и Ивана, и черта, не выдали, а зря.

Возникает закономерный вопрос - а почему у нас Дьявол носит клетку?
Это очень старая история. Ее вообще-то довольно подробно рассказал французский историк-медиевист Мишель Пастуро в своей знаменитой книге «Дьявольская материя», которая уже давно переведена на русский, и в нашей стране издавалась как минимум дважды. Сначала в издательстве НЛО, а потом журналом "Теория моды".
Но вы не переживайте, я не буду вас заставлять читать книжку. Побуду Изей из анекдота и напою вам суть своими словами.

Щемить клетчатых и полосатых начали из-за того, что в Библии среди множества плохо объяснимых запретов (вроде прославленного писателем Поляковым "не вари козленка в молоке матери его") есть и запрет носить одежду, сшитую из разной материи.
Он зафиксирован в книгах "Левит" и "Второзаконие". В Левите 19:19 говорится: «Уставы Мои соблюдайте… в одежду из разнородных нитей, из шерсти и льна, не одевайся», а во Второзаконии 22:11 прямо указано: «Не надевай одежды, сделанной из разных веществ, из шерсти и льна вместе».

Поскольку служивые люди во все времена указания начальства трактуют предельно расширительно, и при этом всегда предпочитают скорее перебдеть, чем недобдеть, вместе с одеждами из разных тканей под запрет попала и одежда из разных цветов. Поэтому приличные люди носили однотонную одежду, а полоска и клетка ни разу не приветствовались. Более того - они были целенаправленно приписаны людям неприличным. Как пишет Пастуро:
"Ту же тенденцию мы наблюдаем в законах против роскоши и указах, регламентирующих манеру одеваться, весьма распространенных в Европе в конце Средневековья, - из них следовало, что проститутки (на картинке выше - ВН), жонглеры, шуты и палачи (ниже) обязаны или носить полосатое платье, или, что чаще, задействовать в одежде соответствующий элемент: например, проституткам предписывалось носить шарф, платье или шнурки в полоску, палачам — полосатые штаны и шляпы, а шутам и жонглерам — колпаки и камзолы".
Тем не менее, поскольку прямого запрета ни на полоску, ни на клетку в священной книге не было, полосатые и клетчатые одежды приличные люди все-таки периодически надевали. Чаще всего, конечно же, дамы, следуя принципу "ну, во-первых, это красиво...".
Иногда этим занимались даже монахи - в частности, представители ордена кармелитов. Кармелиты верили, что покровитель ордена, святой Илия, возносясь на небо, скинул свою белую мантию, но когда она падала, то была обожжена пламенем, и на ней появились темные полосы. Поэтому и щеголяли в полосатых рясах.
Пока они занимались этим в своих мудренях на горе Кармель, давшей название ордену, никого это особенно не волновало. Но когда кармелиты приперлись в Париж, сопровождая короля Людовика IX Святого после неудачного крестового похода, у них сразу начались проблемы.
В столице было достаточно крепких благочестивых граждан, ни разу не дураков помахать кулаками, которые неоднократно слышали на проповедях про "дьявольские узоры". С "меченным братьям", как их прозвали в Париже, начали все чаще вести теологические споры в стиле: "Слышь ты, иди сюда! Сюда иди, я сказал! Ты чо так оделся? Ты чо - сатанист чтоле?!".
В общем, в целях общественного спокойствия папа Александр IV призвал кармелитов сменить фасон униформы, причем подчеркнуто попросил сделать это мирно.
Но нет.
Монахи категорически отказались переодеваться и "держали оборону" еще несколько десятилетий. Окончательно решить вопрос с "полосатыми монахами" удалось только в 1295 году папе Бонифацию VIII, который своей буллой прямо запретил монахам любого ордена носить полосатую одежду.
Так в конце XIII века полоска и клетка окончательно были признаны атрибутом дьявола и его прислужников, и стали популярным фоном для соответствующих картин. Вот на этой, например, где изображен Сатана, явившийся, чтобы утащить в преисподнюю нечестивого мага.

Характерным примером дьявольской атрибутики клетки является Арлекин.
Этот милый плут с деревянной палкой — прямой потомок не романтичного героя, а самого настоящего средневекового чёрта. История его происхождения подтверждает, что он был «дьяволом, ставшим клоуном».
Само имя «Арлекин» происходит от старофранцузского Hellequin или Herlequin. Это имя носил демон из легенд Средневековья, предводитель так называемой «mesnie Hellequin» — дикой охоты, сборища демонов, преследующего грешников. Позже, в XV–XVI веках, этот самый демон Hellequin появляется во французских религиозных мистериях уже как конкретный персонаж, сохраняя при этом связь с адом. А его знаменитая одежда поначалу была просто традиционной для демонов драниной с кучей заплат, которые позже трансформировались в знаменитую "ромбовидную клетку"
Наконец, в итальянской commedia dell'arte (XVI век) окончательно формируется образ веселого, но вечно голодного, как все демоны, слуги Арлекина. Но даже здесь он не порывает со своим прошлым — сохраняя такие детали, как символические "рога" на шапке и, разумеется, "дьявольскую клетку" в одежде.
Именно от него (хотя и не только от него) в европейской культуре и берет начало популярнейший стереотип о "бесовщине" и дьявольской природе скоморохов, клоунов и шутов.
Стереотип, в наши дни достигший своего апогея в образе Джокера, ставшего одним из главных архетипов современной культуры.

И последнее, на что бы я хотел обратить внимание. Из трех цитат, с которых я начал, две принадлежат русским писателям.
И это не случайно.
В Европе и США главным "геометрическим" атрибутом дьявола утвердилась все-таки полоска - не случайно полное название книги Пастуро звучит как "Дьявольская материя, или История полосок и полосатых тканей".
Именно поэтому, например, ставшая классической форма заключенных, придуманная в США в начале XIX века в тюрьме Оберн, штат Нью‑Йорк, была сшита именно из полосатой материи.
Эта расцветка решала сразу две задачи - сделать заключенных максимально заметными, чтобы при побеге их сразу опознали и визуально обозначить «badge of shame» — позорное клеймо, отделяющее преступника от «нормальных» граждан.
Подозреваю, что конкретной фразы: «Давайте оденем их, как дьявольское отродье» никто не произносил, но то, что и дизайнеры, и чиновники действовали в рамках культуры, где "полоска = клеймо" - несомненно.
А вот в рамках русской культуры атрибутом инфернальности является скорее клетка, чем полоска.

В качестве примера - уже при написании этой главы мне вспомнился Ник Николс по кличке "Клетчатый" из любимого фильма детства «Приключения принца Флоризеля». Я понимал, что он в эту главу никак не лепится, но все-таки решил порыть.
Каково же было мое удивление, когда, покопав немного, я узнал, что никакого "Клетчатого" у Стивенсона нет, и никогда не было. А ведь именно по его книгам «Клуб самоубийц» и «Алмаз Раджи» и был снят трехсерийный советский телефильм.
Героя Баниониса в английском оригинале звали просто Председатель. А "Клетчатым" его назвал замечательный сценарист Эдгар Дубровский. И сделал он это именно для того, чтобы добавить нотку инфернальности и дьявольщины в образ этого роскошного злодея.

Осталось выяснить, вкладывал ли двойной смысл в свои стихи поэт-песенник Михаил Андреев, когда писал в 1989 году для группы "Любэ" - тогда еще не патриотической, а люберецко-хулиганской - популярную песню "Клетки".

"Не люблю я точные науки,
Точно сам не знаю почему,
Сшей мне мама клетчатые брюки,
А я в них по улице пойду.
Сшей мне мама брюки помоднее,
Чтобы клетки были повиднее!
Клетки, клетки, клетки,
Как в метрополитене вагонетки,
Клетки, клетки, клетки,
Вы словно шоколадные конфетки!

Смех смехом, но для меня именно эта дурацкая песня почему-то стала символом безбожного времени девяностых.

В.Нестеров

- Хочу замуж! Выйду за человека с любой фамилией!
- Что, и Рабинович тоже?
- Ну, нееееет... Нет!
- А Абрамович?
- Это другое дело! Совсем другое!

В незапамятные еще советские годы я работал начальником отдела кадров нашей Кишиневской фабрики "Зориле". Мы выпускали обувь. И вот, один наш работник, Фима Раухвергер, основал кружок по изучению иврита. Кружок подпольный, потому что учебники им присылали сионисты по своим еврейско-шпионским каналам.
Короче, к нам поступил сигнал из КГБ, директор созвал совещание. На совещании присутствовал Ион Ионович, секретарь горкома партии.
- Что вы можете сказать об этом отщепенце? – спросил меня Ион Ионович.
- Если по документам, - сказал я. – То только хорошее. Три рацпредложения, всегда премиальные.
Секретарь горкома посмотрел на меня с сожалением.
- Эээээ, - протянул он. – Да вы на кадрах случайный человек...
В общем, мне пришлось уйти по собственному желанию. Так это называется. И через полгода я оказался в Израиле.

Ольшевский Вадим

Лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным, с этим глупо спорить, а делать фетиш из бедности лицемерно, особенно, если не из своей, а из чужой, что тоже иногда случается. При всей очевидности этих соображений скажу смешное: если бы двадцать лет назад у нас с Димасом было столько же денег, сколько сейчас, с нами бы не произошло и десятой доли приключений, которые мы с таким смаком и удовольствием сегодня вспоминаем. Ну что интересного может случиться у человека, который сел в самолет в Штутгарте и прилетел в Бильбао с пересадкой в Париже? Ну, если по-настоящему, если с огоньком, без высасывания грандиозных историй из ничтожных событий? Да ничего. Но в начале нашей совместной гастрольной карьеры, отчасти от безденежья, а отчасти и от идиотизма, наши путешествия были красочными, сложносочиненными, многоэтапными, часто абсурдными, но мы были молодыми и храбрыми и нервы свои не считали - их было сколько угодно, бери не хочу.
В общем, в последний раз в Бильбао мы выступали ужасно давно, и в целях экономии прилетели тогда сначала в Мадрид, там взяли в аренду фургон и безо всяких навигаторов - кто тогда слыхал о навигаторах? - поперлись на нем к баскам в начале декабря. И по дороге туда все было более-менее буднично, не считая пустяков: из семи наших ящиков сначала прилетело только шесть, седьмой же зачем-то смотался в Копенгаген и появился позже, поэтому на финальный номер нашего первого спектакля в Бильбао по причине отсутствия сапог я пошла босиком, намазав ногти ярко-красным лаком, что в сочетании с цыганской юбкой, голым животом, черным париком и платком с монистами было, разумеется, воспринято зрителями как тонкая авторская задумка.
А вот на обратном пути было уже весело.
Откатав почти до конца свое турне, мы планировали отработать последний спектакль, переночевать в Бильбао и рано утром двинуть на нашем фургоне назад в Мадрид. Самолет был днем. И вот накануне вечером, за час до начала шоу, сидим мы в баре, пьем кофе и смотрим новости, а в новостях что-то странное происходит: по всем каналам испанские репортеры пучат глаза, в состоянии ажитации размахивают руками, а за спиной у них снег, снег и снег. Это нам вообще не понравилось. Поглядели мы на темную улицу, дождик мелкий там идет, вроде, всё тихо. Но взбудораженные репортерские физиономии не выходили из головы, и мы решили в отеле не ночевать, а выехать в Мадрид в ночь, сразу после спектакля. От греха.
Демонтаж, предчувствуя неладное, мы сделали рекордно быстро. Когда вышли на улицу, увидели, что декорации поменялись, снег валил уже вовсю, но мы поднажали и около часа бодро двигались по пустому ночному автобану. Снег, надо заметить, тоже поднажал, видимость стремительно падала, дворники метались, фургон рычал, ветер гнал навстречу крутящиеся белые массы, я помалкивала, частью со страху, частью, чтобы не отвлекать Диму, а потом начались какие-то странные знаки, полосатые барьеры, желтые сигнальные огни, фуры сбились на обочину, и нас затормозила Guardia Civil. Заторможенных оказалась целая очередь, и полицейский в дождевике бегал от машины к машине, жестикулировал, и в целом ясно было, что дело-то труба. «Кадена, ребята, кадена есть у вас?» - прокричал он мне в окно, подойдя с пассажирской стороны. Я такого слова не знала, полицейский чертыхнулся, кому охота ночью под снегом и ветром объясняться со всякими дураками на пальцах, но тут он увидел Диму, безошибочно опознал в нем испанца и сказал мне довольно резко, мол, слушай, не лезь и не делай мне нервы, я сейчас твоему парню все объясню, и баста. Стой, говорю, у тебя ничего не выйдет, не всяк тот испанец, кто красив, чернобров и чернокудр, давай, мне объясняй, какая такая кадена тебе нужна. «Да это цепи, Лиза», - сказал Дима. Полицейский посмотрел на меня, постучал пальцем по лбу, и мы развернулись и поехали искать работающую заправку, чтобы купить цепи на колеса. И, слава Богу, не нашли. Вернувшись через час на то же место не солоно хлебамши, мы выяснили, что гармония мира резко пошла на спад, дорогу закрыли до шести утра, и теперь хоть с цепями, хоть с гусеницами, но никого на автостраду не пускают.
А у нас же самолет! Два билета и семь оплаченных заранее мест багажа! Нам природные катаклизмы до фонаря, а ну расступись, мы едем в аэропорт.
И вот скажу я вам, ребята, что мне до сих пор жутко вспоминать, чтó мы с Димой решили делать. Мы достали из бардачка карту Испании и стали, подсвечивая фонариком, прокладывать себе альтернативный маршрут. Не по автостраде, а через перевал, маленькими горными дорогами, в обход полицейских кордонов. Ночью, без цепей, в адский снегопад, когда сразу в нескольких регионах объявлена чрезвычайная ситуация и перекрыты все трассы, ведущие с Севера вглубь полуострова.
Первым очнулся, естественно, Дима, он же в нашем маленьком коллективе отвечает за мозг. «Дорога есть, - сказал он, - но вряд ли нас успеют отрыть живыми». И мы остались ждать.
В шесть утра Guardia Civil начала нас инструктировать, каждого водителя по-отдельности. Двигайтесь очень медленно, не снимайте машину с передачи, не тормозите, не паникуйте. Если почувствуете, что не справляетесь, высуньте руку из окна, вам придут на помощь.
Потом мы много часов медленно-медленно ползли по узкой кое-как расчищенной колее. Каждые пятьдесят метров на дороге дежурили полицейские или военные, они бежали к тем, кто начинал скользить назад. На рассвете стали видны деревни, мимо которых шла трасса. Дома были заметены до середины окон. Дорог в деревнях не было вообще, до их расчистки было, как до Луны. Машины превратились в маленькие холмики. Я представила себе, что же творится там, наверху, в горах, и спросила: «Дима, а нас бы спасли?» «Спасли бы, - утешил Дима, - но в дурку бы отправили…»
В прошлые годы мы исколесили Испанию вдоль и поперек, но потом лавиной пошла Азия, и мы как-то отвыкли, подзабыли, где живет наша лучшая публика, наша радость, наша любовь. Публика, которая непрерывно смеется, которая подпевает всем испанским песням в нашем шоу, которая выражает свои чувства бурно и буйно, которая вскакивает с места, кричит Olé, а потом хлопает нам стоя, и мы ходим и ходим на поклон, и от бешеных выплесков дофамина подкашиваются ноги и кружится голова - вот он, подлинный вампиризм, волшебный напиток, элексир вечной жизни.
Начала с денег - ими и закончу. Самое безумное, что нам за это еще и платят.

Lisa Sallier

В то лето я был в пионерском лагере на Азовском море. Мы жили в маленьких синих домиках на четыре человека, а к морю ходили через сосновую рощу, усыпанную сухими иголками, там еще по пути было маленькое озеро с коричневой водой. Азовское море оказалось мелким и очень соленым, а по песчаной косе, куда нас, конечно, не пускали, можно было дойти до его середины.
Это было лето бумажных бомбочек.
Святой Ильич, благослови жару и воду. Я был мастером бомбочек — всех размеров и форм. Я их сотни в то лето сделал. Я работал на себя и на заказ. Я мог свернуть бомбочку из одного листа бумаги, из двух, из четырех. Мои бомбы прекрасно держали воду и взрывались с гулким хлопком, гарантированно забрызгивая радиус поражения. В бумажном мире я был бы самым ценным бойцом Бумажной Ирландской Республиканской Армии (БИРА).
Когда я сидел и рисовал в свободное время, ко мне подошел пацан из отряда на два года старше. Он заглянул мне через плечо и кивнул.
- Ты умеешь рисовать, - сказал пацан из старшего отряда. Это был не вопрос, а утверждение. - А лепить ты умеешь?
- С какой целью интересуешься? - так надо отвечать, когда тебя собираются втянуть в явно криминальное дело, но тогда я не осознал угрозы.
- Умеешь?
- Да, - сказал я. И все заверте...
Пацан из старшего отряда рассказал, что ему нужно. Это был такой Дэнни Оушен, который сразу после отсидки затевает новое дело, а я при нем Брэд Питт, который жует арахис и работает голосом разума. "Ты хочешь ограбить казино?" "Четыре казино". Тут надо задумчиво пожевать арахис, но я даже не знал, что он так называется.
Дано: домик на четверых. Девчонки из отряда Дэнни, то есть старше меня. И мы должны их напугать. Клево!
Вообще-то, в идеале мы хотели достать фосфорной краски, чтобы нарисовать скелет на оконном стекле. Чтобы когда стемнело, скелет начал светиться, а девчонки увидели и завизжали. Но это план сорвался, потому что достать фосфорную краску было негде. Тогда мы приступили к плану Б. Лягушка из мыла!
Сначала мы придумали паука, но у него постоянно ломались ноги. Мышь? Нет, мышь не годится. Лягушка! Да. Все девчонки боятся лягушек. Ее должен был слепить я, потому что я талантливый, рисую, леплю, делаю бумажные бомбы, и теперь мой талант оценили по достоинству. Так сказал Дэнни.
Наконец-то.
А лягушку нужно подбросить в комнату девчонкам, чтобы...
"Смотри", учил меня Дэнни. "Девчонки испугаются, закричат, выбегут, будут дрожать и бояться. И прижиматься к тебе от страха. Там уж не теряйся". В общем, это была стратегическая цель великого проекта.
Не то, что тесные объятия девчонок казались мне в тот момент интересными, но сама мысль, что они увидят лягушку, испугаются, завизжат и начнут голышом выскакивать из домика, мне показалась забавной. Да животики надорвать!
Я слепил лягушку из розового мыла (ну, какое было). Из мыла очень сложно лепить, даже трудно сказать, с какой попытки я справился. Не помню, почему не из пластилина. Может, его у нас не было — я был в двух лагерях, но нигде не помню, чтобы я лепил. Впрочем, покажите мне человека, который испугается лягушки из советского пластилина...
Очень похоже получилось, за исключением цвета. Лягушка была полупрозрачная и словно вареная. Или больная. Так было даже лучше, потому что девчонки никогда не возьмут в руки ничего больного, если это не котенок. Мы пошли на дело. К этому времени о готовящейся афере уже знали все мальчишки моего отряда, и всем это дико нравилось, поэтому на дело вместо двух человек пошли пятнадцать. Это все равно как если бы взрывать маленький мост через ручей пришла вся партизанская бригада Ковпака. И "Красная капелла" заодно. И Зорге.
Мы подкинули лягушку в домик и затаились в ожидании. Пятнадцать человек разбежались по кустам вокруг и стали ждать, подхихикивая и пихая друг друга локтями.
Прошло пять минут.
Прошло десять. Никакого эффекта.
Никто не кричал, не визжал в ужасе, не выбегал из домика в одном белье...
В общем, что-то пошло не так.
Мы с друзьями переглянулись, я пожал плечами. Дэнни напряженно смотрел сквозь заросли. Лицо у него закаменело.
Вдруг дверь в полной тишине распахнулась. Мы вздрогнули. Сейчас! Сейчас побегут девчонки! Да!
На порог неторопливо вышла девчонка, взрослая и, как мне показалось, наглая. Волосы у нее были короткие, до плеч. Наглая девчонка огляделась. Вряд ли она собирается к кому-то прижиматься, подумал я.
- Дэнни! - крикнула она в окружающие кусты. (может, его звали Денис? Не помню) - Дэнни, я знаю, ты здесь! Слышишь!
Дэнни привстал, потом сел. Но молчал.
- Трус! - крикнула наглая девчонка.
Дэнни молчал.
- Как хочешь! - она выбросила на дорожку розовую лягушку из мыла. Мою лягушку. Фигурка развалилась на куски. Меня как ножом по сердцу резануло.
Наглая девчонка помахала красной расческой-массажкой.
- Ты все равно ее не получишь!
Дэнни сжал зубы, я видел, как он разозлился. Но Дэнни молчал, только уши багровели. Девочка покричала еще, затем ушла.
Все было кончено.
Дэнни и его пятнадцать юных друзей ушли ни с чем. Дэнни шел рядом со мной, хмурый и задумчивый.
- У тебя есть еще бомбы? - спросил он наконец.
- Только одна.
- Дай мне.
- Ладно, - сказал я. Хотя это была моя лучшая работа и мне было жаль расставаться с этой бомбой. Она казалась мне идеальной. Я сделал ее из двух тетрадных листов. Я разрисовал ее под атомную бомбу "Толстяк" и подписал. Не было ничего на свете, чего бы я боялся больше атомной войны (разве что собак), и я изживал свой страх через творчество. По оболочке в клеточку тянулись нарисованные шариковой ручкой защелки и швы.
Мне было жаль расставаться с этой бомбой, но чего не сделаешь для человека в беде?
Дэнни забрал бомбу, кивнул мне и ушел. Мне показалось, он шагал как-то по-особому решительно.
Когда мы сели ужинать, пришла вожатая. Рядом со ней стояли двое пионеров с красными повязками дежурных и в голубых пилотках. Пионеры ухмылялись. Я отложил ложку и встал.
За мной пришли.
Позже я узнал, как было дело. Дэнни взял бомбу, наполнил водой и, проходя, мимо домика девчонок, закинул внутрь. Бомба гулко лопнула и гарантированно залила водой радиус поражения. Девчонки визжали и выбегали из домика. И наглая девчонка тоже. Дэнни стоял рядом и смеялся.
В общем, фирма веников не вяжет.
В наказанных сидели мы оба. Не думаю, что Дэнни меня сдал. Наоборот, когда я вошел, он посмотрел на меня с удивлением. Меня подвело тщеславие художника. Бомба была аккуратно подписана моим именем.
Мы сидели в дисциплинарной комнате со сломанными стульями, потом нас отправили подметать двор.
- А зачем тебе расческа? - спросил я, орудуя метлой. Я наконец, сообразил, что было на самом деле целью Дэнни. Но зачем ему женская расческа? Массажки тогда считались женскими.
- Низачем, - буркнул он и смахнул волосы с глаз. - Дурацкая штука, терпеть ее не могу. Мать положила с собой. Если бы эта дура ее не взяла, потерял бы где-нибудь.
- А зачем тогда хотел забрать?
Дэнни пожал плечами. И мы продолжили трудовое воспитание.
На следующий день пришла наглая девчонка, смотрела, как мы подметаем. Дэнни упорно ее не замечал, мел и мел, поднимая пыль. Я чихнул, затем еще. Девчонка долго не уходила, даже окликнула Дэнни. Теперь она не казалась такой наглой. Дэнни поднял голову, посмотрел на девчонку и тут же отвернулся. Но что-то в нем изменилось.
Видимо, тут дело все же было не в расческе. Я так думаю.
На следующий день меня вернули в отряд, а Дэнни остался на штрафных работах. Бомбочек я больше не делал (именных точно). С Дэнни мы виделись пару раз, кивнули друг другу издалека, как старые подельники, а через несколько дней закончилась лагерная смена. Я без задних ног продрых "королевскую ночь", еле отмыл зубную пасту, вернулся в Вартовск и привез младшей сестре игрушечную плиту (увы, плита оказалась бракованной, лампочки не горели, но сестре все равно понравилось), а через неделю улетел к деду в Кунгур на остаток лета.
Это было последнее дело Дэнни Оушена.

Shimun Vrochek

Помню, 1989г. Маленький толстенький полковник Соболев, с засаленным воротником и розовым пропитым хрюкальником, однажды достал из секретного чемодана прошитый конспект и начал лекцию по Научному Коммунизму.
Его нам начали читать лишь на четвертом курсе. После политэкономии и истории КПСС. Давали нам его эти долбоежики как таинство для непосторонних ушей.
Была какая-то тема, типа, "Нерешенные вопросы НК": все вопросы классики уже порешали, а эти - ну никак.
И вот, рисует Пятачок такую линию длиной метр на доске. Ставит точку - начало отрезка - Социализм. И посередине вторую точку - Коммунизм. И далее - третью точку X.
И говорит с придыханием:
- Вы же понимаете, по Гегелю все имеет начало и конец. Значит, Социализм закончится и начнется Коммунизм. А потом и он закончится... И начнется что-то еще.
Если бы он знал, как уже скоро мы переместимся в точку Х.

С. Иоффе

- Заходил на остров Лесбос.
- И как там, капитан?
- Как-как... Оказался никому не нужен!

На четырнадцатилетие родители решили подарить мне фотоаппарат. Какой именно купить, они не знали и спросили совета у фотолюбителя Хрисанфа Тимофеевича. Он работал вместе с родителями: мама преподавала украинский язык, папа — английский, а Хрисанф Тимофеевич учил школьников черчению. Хрисанф Тимофеевич сказал, что покупать имеет смысл только «Зенит» или «ФЭД».
29 октября 1978 года мы отправились в универмаг «Спутник». Продавец сказал, что «Зенит» и «ФЭД» — дефицит, их давно не было и вряд ли скоро появятся. Пришлось выбирать из того, что было. А было всего две модели: дешёвая «Вилия» и дорогой «Силуэт-Электро». «Силуэт-Электро» был первым советским полуавтоматическим фотоаппаратом: ты выставлял диафрагму, а камера сама подбирала выдержку. Во всём остальном это была та же «Вилия». Как я теперь понимаю, камера была так себе. Её мы и купили за 67 рублей.
Я долго мучился в тёмном туалете, пытаясь намотать первую отснятую плёнку на спираль проявочного бачка. Что-то пошло не так. Нормально проявились только два последних кадра. На них была наша кошка Мурка. Подозреваю, многие начинают с кошечек, а некоторые ими и заканчивают. Освоив технику, я брал фотоаппарат в школу, в походы, на субботники. Я фотографировал одноклассниц, одноклассницам нравились фотографии, а мне нравились одноклассницы.
К окончанию школы советский школьник должен был овладеть рабочей профессией. Ученики старших классов по четвергам ездили в УПК — учебно-производственный комбинат.
Выбирая профессию, мальчики обычно хотели стать автослесарями — это было денежно и престижно. Девочки хотели быть швеями-мотористками. Я пошёл в фотолаборанты.
Преподавала нам высокая, худая, строгая блондинка. Мы писали под диктовку и заучивали наизусть рецепты проявителей, закрепителей, стоп-ванн. На практику ходили в Дом быта. Там была студия, где снимали портреты для городской доски почёта. Мы ретушировали на портретах прыщики и другие несовершенства.
Отучился я из двух положенных лет только первый год, потому что нашу учительницу посадили в тюрьму. Керчь — портовый город. Моряки и рыбаки контрабандой привозили из заграничных рейсов дефицитные вещи. Наша учительница торговала контрабандными колготками на городском базаре. За это её и посадили. Доучиваться мне пришлось уже на пионервожатого.

Sergey Maximishin

Позавчера мне позвонили из ТАСС, попросили комментарий вот на какую тему: оказывается, 85% школьников хотели бы изучать литературу по мемам.
- Как это? - спросил я.
- Да очень просто. Картинка и фраза. Например, старушка и студент с топором. "Тварь я дрожащая или право имею?" Ну и заголовок: "Преступление и наказание". В общем, типа того. Как вы к этому относитесь?
Отвечаю:
- Прекрасно отношусь. Но почему только литература.
Вот физика, например. Голый мужик в ванне, вода переливается через край. И слова: "Тело, впернутое в воду, вытесняет на свободу ровно столько грамм воды, сколько впернуто туды".
Астрономия: "Коперник много лет трудился, чтоб доказать Земли вращенье. Дурак! Он лучше бы напился - тогда бы всё пришло в движенье".
Химия: "Выставь жопу на мороз, и получишь купорос".
Геометрия: "Дано - учитель лезет в окно. Допустим, что мы его не пустим. Положим - башкой на тротуар, и получим перпендикуляр".
Ну и музыка: "Наш учитель пения вышел из терпения, он залез на потолок, разорвал себе пупок".
Картинки придумаете сами.
В общем, вперед! Быстро, весело, эффективно. Вот мне уже 75, а до сих пор помню!

Denis Dragunsky

История эта произошла со мною в незапамятные времена в Москве. Я к тому времени не бывал в России уже лет 10, а тут мои московские друзья в РАН организовывали российско-американскую конференцию.
Стоило мне только выгрузить свой огромный чемодан из такси, и направиться к гостинице через дорогу, как меня остановила девушка в полицейской форме.
- Покажи паспорт, - сказала она мне, - и что у тебя там в чемодане?
Девушка была слегка полноватой, форма была на размер меньше, и я как-то сразу почувствовал, что туго облегающая ее пышные формы рубашка, кобура с пистолетом на поясе способствуют раскрепощенной атмосфере и непринужденному разговору.
- Сейчас найду паспорт - посулил я ей, и стал рыться в карманах.
- Я очень рад, - сказал я девушке между делом, - что мы сразу перешли на ты. К чему эта чопорность, к чему эти формальности между нами, простыми людьми, и вами, представителями власти?
- Ты торгаш? – прервала меня полицейская, - челночник? В чемодане товар?
- А что, в Москве нельзя быть торгашом? – спросил я, продолжая рыться в карманах, - я не очень знаком с местными правилами.
Девушка задумалась.
- Почему нельзя? – ответила она после паузы, - можно. Заплати денежку и торгуй.
- Не хочу торговать, - ответил я, - это не мое призвание…
- В чемодане у тебя что? – полицейская вернула наш разговор в его изначальное русло.
- В чемодане личные вещи, одежда, - отвечал я, - я приехал в Москву на месяц, и там у меня 30 рубашек, 30 пар носков, 30 маек и 30 пар трусов.
- Покажи, - не поверила она.
Я открыл чемодан, достал пакет с трусами. Показал их полицейской.
- Шо, правда трусы каждый день меняешь? – спросила полицейская, и посмотрела мне в глаза с неожиданным уважением.
- Правда, - коротко подтвердил я.
- Молодец! – коротко прокомментировала полицейская.
- Стараемся! – коротко ответил я.
- Из Америки, наверное? – предположила полицейская, - это в Америке пиндосы каждый день трусы меняют.
- Да, - подтвердил я, - только что прилетел из США, на конференцию.
- Ну ладно, - сказала полицейская, - значит не торгаш. Ну, иди себе с богом.
------
Аэропорт Шереметьево. Месяц спустя. Очередь в таможенный досмотр. В этой очереди стою и я, со своим огромным чемоданом. По выражению моего лица можно понять, что меня переполняет множество различных чувств. Тут и радость от скорого возвращения домой, и удовлетворенность научным уровнем конференции, столько интересных докладов, столько новых идей. Опять же, радость от общения с друзьями, которых не видел целый год. Видно также, что я еще не успел позабыть о вчерашнем ужине в грузинском ресторане (как они ухитряются так вкусно готовить?).
Наряду со всеми этими дико положительными чувствами, у меня на челе видна также и тень беспокойства. Беспокойства, вызванного тем, что вот, я стою в очереди к таможенному контролю, а между тем у меня в моем огромном чемодане лежат 300 только что незаконно приобретенных контрафактных DVD. Которые у меня вот-вот обнаружат и конфискуют, а меня самого повяжут и арестуют. И я этого дико, просто дико боюсь.
Тут следует сделать маленькое отступление, и напомнить читателю, что дело было еще в те незапамятные времена, до Нетфликса. Поэтому, когда я увидел, что в Москве, в магазинах, в подземных переходах торгуют дешевыми DVD, продают все это обилие, все это богатство мирового кинематографа, я, граждане, говоря по-простому, слегка офигел. Там было все! Коллекции старых итальянских, чешских, американских, французских фильмов, коллекции любых режиссеров всех времен и народов. Всего этого было не достать в Америке.
Словом, я купил вначале 10 дисков, потом еще 10, и пошло-поехало. В конце месяца, когда я уже накупил около трех сотен дисков, естественно встал вопрос о том, как же провезти весь этот контрафактный кинематограф контрабандой через государственную границу.
В магазине мне дали три так называемых шпиделя, три штыря, на каждых из которых я нанизал по сотне дисков. Лучше пусть диски будут без обложек, - думал я, - может в таможне тогда не обратят на них внимания.
Диски были нанизаны на шпиндели плотно, и название было видно только у самого «верхнего», последнего диска. Я долго думал о том, какие же три диска отобрать на роль «верхних».
- Допустим, - размышлял я, - я положу наверх фильм «В джазе только девушки». А потом окажется, что таможенник слушает только Рахманинова и ненавидит весь этот джаз. И он тогда все диски у меня и конфискует!
Поломав голову, я приобрел три следующих «маскирующих» религиозных диска, призванных умиротворить и склонить на свою сторону таможенников:
- православный «Забытый праведник Александр Свирский»,
- мусульманский «Любовь Абу Бакра к Аллаху и Его Посланнику (Проповеди ас-Саккафа)»,
- «Йога. Искусство релаксации»
Последний диск как бы покрывал и индуизм и буддизм, а иудаизм в моем списке я оставил непредставленным. Ведь вряд ли, - думал я, - на московской таможне работают ортодоксальные иудеи. Тем более, что я улетаю в субботу!
Наконец, очередь моя подошла, и меня подозвала к себе девушка-таможенница, с красивым русском лицом, добрыми крестьянскими глазами, и почти «тимошенковской» косой.
- Пожалуйста, положите свой чемодан сюда на стол, - вежливо попросила она меня, - положите и отройте его.
Девушка была слегка полноватой, форма была на размер меньше, и я как-то сразу почувствовал, что туго облегающая ее пышные формы рубашка, кобура с пистолетом на поясе способствуют раскрепощенной атмосфере и непринужденному разговору.
- Вот, пожалуйста, - ответил я девушке, услужливо щелкая замком чемодана и откидывая крышку, - пожалуйста, досматривайте!
- Что это? – спросила таможенница указывая в недоумении на огромный пластиковый мешок занимающий половину чемодана, - что у Вас в мешке?
- Грязные трусы, - честно ответил я.
- Столько? – с ужасом спросила таможенница.
- Я провел в Москве месяц, - ответил я, - стало быть, 30 пар трусов.
- Вы каждый день трусы меняете? - с уважением спросила таможенница.
- Да, - ответил я немного стесняясь, - привычка такая.
- Сейчас я надену на правую руку вот эту резиновую перчатку, - сказала мне таможенница и показала мне резиновую перчатку.
- Потом я засуну руку в мешок, - сказала мне таможенница, делая «подныривающий» жест рукой.
- И потом я пощупаю там, - сказала таможенница, делая сжимающие и разжимающие движения кистью руки, и приветливо глядя мне прямо в глаза.
- Давайте, - подбодрил ее я.
- Что это? – в изумлении спросила меня таможенница, извлекая из середины мешка один из штырей с дисками, с «Йога. Искусство релаксации» наверху.
- DVD хрупкие, - объяснил я, - я их положил туда, внутрь, где помягче.
- Это понятно, - скороговоркой ответила таможенница, - я спрашиваю вовсе не об этом. Я Вас спрашиваю, что это? Вы что же, релаксируете с помощью йоги?
- Ну, собираюсь, - неуверенно ответил я, - я еще не смотрел этого диска.
- Ой, да ну что Вы в самом деле! – воскликнула девушка, - зачем вам эти бабушкины методы? Ну кто же, кто, скажите на милость, кто в наше время релаксирует с помощью йоги?
- А с помощью чего релаксируют в наше время? – осторожно спросил я.
- Ой, ну в наше время существует множество продвинутых методов релаксации, - быстро начала вводить меня в курс дела девушка, - одним из лучших является метод академика Анохина.
- Я никогда о нем не слышал, - честно признался я.
- Академик Анохин, - продолжала девушка, - заметил, что существует лишь один вид полной релаксации – это смерть. И если человек искренне хочет расслабиться, если это его собственный выбор, то мы должны ему помочь умереть.
- Ну, не самый привлекательный метод, - произнес я, с опаской косясь на кобуру девушки.
- Не надо бояться! – сказала девушка улыбаясь и делая успокаивающий жест рукой.
- По методу академика Анохина, - с улыбкой продолжала она, - человек умирает не до конца, он проходит лишь половину пути до смерти, а потом он, уже расслабленный, возвращается к жизни.
С этими словами девушка взяла мой билет, поставила на нем штампик «досмотрен», и что-то написала рядом.
- Я вам тут написала адрес сайта академика Анохина, - сказала девушка, - и желаю вам удачного полета и счастливого пути. А когда прилетите к себе в Бостон, изучите Анохина, хорошо?
- И я Вас прошу! – добавила она, - я Вас прошу! Никогда, слышите, никогда не релаксируйте с помощью какой-то там йоги!

Ольшевский Вадим

Меня бесят слишком свободные мужчины.
Это, знаете, такой тип странника. Такое чувство, что его нам сюда кинули не жить нормально, а портить жизнь другим.
Смотрите сами: он вечно уезжает попутками в теплые края зимовать, пока мы тут все вынуждены страдать. У него много друзей по всему свету, которые радостно принимают его у себя.
Он почему-то всегда красив, небрежно, но со вкусом одет, при этом, одежду он находит на каких-то помойках. Это обязательно будет помойка от Prada или Burberry, стильная потрёпанная нетленочка. Вся его одежда помещается в рюкзак, из профессиональной линейки.
Работы у него нет или есть, но такая, которой можно заниматься с wi-fi на остановке. Нет, он не живет на пенсию бабушки, тот случай сразу как-то плохо пахнет.
Мироздание словно держит его в своей колыбели. Если он захочет стать писателем, художником или, не приведи, господь, фотографом, то он тут же выигрывает все премии и имеет ошеломительный успех. Но ему это не надо, это всё материальное… Отдай другим, гад!
Я вот даже денек бы так прожить не смогла, меня бы сразу кондратий хватил, а они живут, сволочи, наслаждаются!
Вот когда вижу такого, сразу хочется ему женщину нормальную, в ЗАГС и детишек пятеро.
Шоб не выпендривалси.

Вчера я поссорился с Гиви. Напрочь разругался. Я вчера поехал в даунтаун Бостона, к офтальмологу. Ну и потом к Гиви в мастерскую зашел. Там рядом.
У вас есть знакомый гениальный художник? У меня есть. Гиви - гениальный! И неделю назад он очередной шедевр написал. «Тушение костра» называется. Выдающееся полотно, по-моему.
Три еврея в широкополых черных шляпах, с пейсами, стоят полукругом и сосредоточенно тушат костер с помощью своих обрезанных брандспойтов. Вид снизу, как бы прямо из середины костра. Небо голубое-голубое. Облака белые-белые. А на евреях все черное. А по бокам, да в центре - алые лоскуты пламени. Есть в этом какой-то глубокий исторический смысл. Сюжет, цветовая гамма, перспектива, все поражает. По-моему, совершенно удивительная картина вселенной. И пейсы у всех свисают вниз, как бы с периферии картины к центру. Как бы щупальцы еврейские тянутся к зрителю.
Один тушащий костер еврей сосредоточенно смотрит вниз на свой брандспойт, лицо серьезное, озабоченное. Осознает свою миссию. Другой улыбается по-мальчишески. И, запрокинув голову, блаженно смотрит в небо. Мечтатель. Шляпа назад сдвинута. Третий, видимо главный, раввин может, с самым маленьким брандспойтом, что-то им вдумчиво проповедует. Одной рукой свой брандспойт держит, а другой жестикулирует. Но те двое его не очень слушают. Евреи же! Один-два штриха, а как сразу схвачен национальный характер! Эти евреи никогда никого не слушают, все знают лучше всех. Только говорят и жестикулируют.
- Гиви, - говорю ему я. – Я потрясен. Гениально просто.
- Да ну, - улыбается Гиви. – Ты мне льстишь.
- Ничего я не льщу, - возражаю я. – Это же о нас обо всех. Это же вся наша жизнь – это тушение костра! Ты о просто потрясающе это увидел.
- Ну, пойдем пропустим по стаканчику саперави, - предлагает Гиви. – У меня в холодильнике немного лобио со вчера осталось, очень кстати.
- У тебя в картине есть одна неточность, - замечаю я Гиви после трех стаканчиков. – У евреев пейсы всегда по часовой стрелке закручены. Это у них в торе такое правило есть. Правило буравчика называется. «Клаль шель буравчик» на иврите.
- Вот, - говорю я, хотя и вижу, что уже Гиви темнеет лицом. – А у тебя у них пейсы против часовой стрелки.
- А не пойти ли тебе со своими замечаниями в одно место? – спрашивает Гиви.
Вижу – обиделся.
- Иди в жопу, - говорит. – В жопу иди!
Поругались, короче. Эта еврейская тема всегда такая, многие обычно ругаются. Стоит только заговорить!
А сегодня с утра я набираю Гиви. Надо же помириться... Что мы, из-за какой-то несчастной часовой стрелки разговаривать перестанем? Мы же выше этого!
- Гиви не хочет с тобой разговаривать, - говорит мне Сара. Жена его очередная. Гиви на всех из нашей местной синагоги женится. Помешан на еврейках по какой-то причине. Уже четвертая жена.
- Дай Гиви трубочку, - говорю я. – Я мириться звоню. Ерунда же на постном масле.
- Ерунда? – восклицает Сара. – Ерунда? Хорошенькая ерунда! Из-за тебя Гиви уже сутки писать не может. Он обычно ложится на диван, закрывает глаза. И у него перед глазами сразу образы мелькать начинают. А он за ними наблюдает. Лежит полчаса, наблюдает, а потом встает, и к холсту. Зарисовывать.
- Ты вчера ушел, - говорит Сара. - А он теперь из-за тебя не может на диване лежать.
- Только лягу, - говорит. – Только глаза закрою, как перед глазами отвратительная рожа Ольшевского мелькать начинает.
- Ты подумай, - говорит Сара. – Нафига ты ему нужен?
- Художника нужно хвалить! – говорит Сара. – Хвалить! У них же и так жизнь сложная!
- А чего это у Гиви жизнь сложная? – спрашиваю я. Работа есть, мастерская есть. Жена замечательная! Ты!
- Ох, - вздыхает Сара. – Это ты верно сказал. Но если бы я у него была первая! Если бы он на мне сразу женился! Если бы!
- Я замечательная, это ты верно подметил, - говорит Сара. - А вот его бывшая жена - не очень. Это же он на тушении костра любовников Ривки нарисовал. Вот же беспутная женщина! И Гиви до сих пор с этой болью не может справиться. Что она с половиной синагогы спала.
- И Гиви его терапевт, - говорит Сара. – Его терапевт сказал ему, что Ривкины измены можно преодолеть только через творчество. Не бежать от мысли об ее изменах, а наоборот, из огня да в полымя, понимаешь? Все, что его мучает – на холст!
- Для Гиви это очень личная картина, понимаешь? – уже мирно говорит Сара. – Эти же евреи на картине, они не простой костер гасят. Они гасят костер Гивиной любви! А тут ты, с твоей критикой.
- Дай Гиви трубочку, - говорю я. – Я хочу ему кое-что сказать.
- Ну? – говорит Гиви. – Чего тебе?
- Знаешь, - говорю задумчиво. – Я вчера ошибался. А сегодня я порылся в литературе, и выяснил. Это в северном полушарии пейсы по часовой завивают. А в южном – против. Так что у тебя, думаю, нет отступления от реальности в картине. Потому что в южном полушарии сила Кориолиса в другую сторону направлена. На иврите это «клаль шель буравчик даром» называется.
- Точно! – восклицает Гиви. – Точно! Это у меня бразильские евреи! Я же три года назад был в Сан-Паулу. И у меня там идея картины родилась. Я лег там на кровать в гостинице. Закрыл глаза. И тут у меня эти их еврейские брандспойты перед глазами как замелькают!
- Ты заходи в гости, - говорит Гиви. – Пропустим пару стаканчиков кинзмариули. Обсудим силу Кориолиса. Заходи!

Ольшевский Вадим

В реальной жизни все бывает. Вот, на днях буквально. Купили комп - монитор LCD новый, а системный блок подержанный. У знакомого. Съездили, забрали. Приезжаем домой, коробку распаковывем, муж (он уже в стадии "бывший", поэтому живет отдельно): "А ты шнур взяла?", Я, естесственно - нет, ты ж вроде как там суетился. А суббота, времени пять часов, магазины поблизости уже закрылись. Неприятно, в общем - хочется уже собрать все и проверить. И тут... Тут я вспоминаю, как года так 4 назад один знакомый по непонятно какой причине презентовал мне такой кабель. Ну, валялся он у него в сумке, я на глаза попалась - он и подарил. Я тогда еще поинтересовалась - на кой он мне, если компа дома нет, а и был бы комп - так уж с кабелем, поди? Ответ был: "А просто так, пусть будет".
Прикинула, где мог у меня этот шнур валяться. И вот на глазах изумленного супруга я вытаскиваю из комода, из ящика, где валяется всякая дребедень, типа журналы, старые фотки, даже коробка с бокалами (не используются по причине большой уродливости, а выкинуть - рука не поднимается, подарок однако), из-под обрезков тканей - этот самый шнур. Издав характерное "э-э" супруг только и промолвил: "Наш человек..."

- Знаете, Изя, там чай наливают доверху !
- Так это не щедрость, Сёма, а чтоб не осталось места на положить сахар !

— Вовочка, ты написал в своем сочинении, что тебе нравится мальчик из нашего класса и он даже поцеловал тебя. Это правда?
Тут Вовочка вдруг понял, как опасно списывать у Машеньки.

- Нафиг тебе наушники за 2к? ты ж не меломан
- Они армированные кевларом.
- И чо?
- ИМИ МОЖНО ДУШИТЬ ЛЮДЕЙ!

То, что в Америке деньги важнее красоты, это я понял еще в свой самый первый семестр в Америке. У нас же в советских университетах как было? У нас в группе всегда была одна самая красивая девушка, и вокруг нее все самые умные студенты увивались. Красота спасет мир! В том числе и научный.
Вот. А в Америке я сразу обратил внимание на то, что американские студенты другие. Им красота до одного места.
У меня тогда в группе была одна довольно-таки неказистенькая девочка, но она на все вопросы отвечала мгновенно. Моника. На лету все хватала. Все понимала, что дальше будет. Умная была, как я не знаю кто! Но некрасивая. Вот. И вокруг этой Моники все юноши увивались.
И была еще одна студентка, Эвелин. Очень красивая. Но ничего не понимала. Просто сидела в аудитории, и по лицу ее было видно, что все это для нее очень трудно. И за ней никто вообще не ухаживал. Сидел рядом с ней только один парень, тоже двоечник каких мало. У него на парте лежал его мотоциклетный шлем. Байкер!
Вот. И я тогда понял, почему все мальчики в группе так себя ведут. Моника же закончит университет, пойдет работать. Через год станет менеджером среднего звена. А потом и высшего. Зарплата будет огромная! Словом, с Моникой можно иметь дело, это перспективно.
А что Эвелин? В хорошую компанию она не попадет, будет зарабатывать каких-то несчастных 40 тысяч в год. Свяжешься с такой, и потом всю жизнь будешь жить на одну свою зарплату. Нет, даже смотреть в ее сторону нечего.
Понимаю, к чему я клоню? Деньги важнее красоты!
Так. Но этого говорить студентам нельзя. Я так чувствую. Это меня дискредитировало бы в их глазах. Мой моральный долг – говорить, что красота важнее денег. Я же профессор, в конце концов!
- Парни, - говорю я им. - А вот если бы у вас был выбор, быть математиком за 40 тысяч в год или разносчиком пиццы за миллион. Что бы вы выбрали?
- Конечно, разносчиком пиццы! – восклицает Кевин. – Тут двух мнений быть не может!
Вижу – все с ним согласны.
- Что, ты любишь деньги больше математики? – с улыбкой спрашиваю Кевина.
- Нет, - улыбается Кевин. – Я просто очень люблю пиццу.

Ольшевский Вадим

В субботу зашел в гости к знакомым. По дороге заскочил в японский ресторанчик и взял там немного суши и сакэ to go.
- О, ты суши принес, - обрадовались хозяева. – Какой ты молодец! И сакэ еще! Давай выпьем!
- Давайте выпьем за детей, - произнес я стандартный тост. – За моего Алика и за вашу Рашель!
Последовала пауза.
- Наша Рашель немного сбрендила, - тихо произнес отец.
- Ударилась в иудаизм, - шепотом объяснила мать.
- Рашелечка! – закричал отец, чтобы в другой комнате было слышно. – Иди к нам, дядя Вадим суши принес!
- Отстаньте от меня! – закричала Рашель в ответ из своей комнаты. – Они же не кошерные! Отвяжитесь!
Спустя полчаса, когда сакэ было допито, я зашел поздороваться в комнату Рашель.
- Привет, подрастающее поколение! – осторожно сказал я. – Как дела? Есть вопросы по математике?
- Дядя Вадим, почему ты не веришь в бога? - весьма логично ответила она. – Почему не идешь по нашей традиции? Зачем ты ешь суши?
- Ну, это же сложный вопрос на самом деле, - ответил я. – Суши тут ни при чем. Ведь совсем уж нерелигиозным человеком я себя назвать не могу. К примеру, я соблюдаю десять заповедей… Так называемые ten commandments.
- Ten commandments? – переспросила Рашель. – Что это?
- Ну как? – удивился я. – Не знаешь разве? Это же основа иудейской религии. Бог дал Моисею скрижали, на которых были записаны десять заповедей. И Моисей передал их евреям. А уже от евреев это дальше пошло. Десять правил от бога, что надо, и чего не надо делать.
- А, ОК, ОК, - поняла Рашель. – Только десять? Это легко делать. Я могу!
- А какие это commandments? – спросила Рашель. – Что там?
- Ну, не убий, не укради, - начал я.
- А, ОК, ОК, - кивнула Рашель. – Это можно делать.
- Уважай отца и мать своих, - продолжал я.
- Ты шутишь, - перебила меня Рашель. – Нет, что, серьезно? Там так написано? Уважай родителей?
- Да, - ответил я. – Конечно! Почитай, это в Торе написано. И в Библии.
- Я это не люблю! – воскликнула Рашель. – No way! Значит я не religious!
- Суши кончились? – спросила Рашель. – Почему ты не сказал мне раньше?

Ольшевский Вадим

В Питере есть несколько Рабфаковских улиц и переулков. Во времена детства эти названия были просто корявыми, сейчас они заиграли какими-то новыми красками.

Моя двоюродная прабабушка вышла замуж в самом начале двадцатых. До 1918 года она воспитывалась в семье своего деда-профессора, не зная ни нужды, ни домашней работы. Дед был очень знаменит и богат, в доме была прислуга, на образование детей денег не жалели, но научить их солить суп в голову не приходило, потому что никто ж не ожидал, что им это может пригодиться. Потом случилась революция, дед умер, начался голод, страна развалилась, и все стали учиться жить по-новому. Прабабушке на свадьбу подарили клеенку - шикарная вещь, недоступная роскошь. Ни у кого нет ничего, а тут новенькая клеенка. Но накрыть ей стол не получалось, она была маловата. Тогда прабабушка взяла пилу, отпилила от массивного стола красного дерева лишний кусок, и клеенка налезла. Началась семейная жизнь.

Lisa Sallier

Если верить Книге рекордов Гиннеса, то самая популярная песня всех времен и народов – это "White Christmas". Музыку и слова сочинил Ирвинг Берлин, самую известную версию записал Бинг Кросби.
В рождественские дни от этой песни нет спасения – она звучит по радио, в торговых центрах, даже в лифте от нее не спрячешься. Видимо, создатель произведения нащупал какую-то тонкую струну в душе человечества.
"Я мечтаю о Рождестве, - выводит красивым баритоном Бинг Кросби, - о таком, как когда-то раньше, когда искрились верхушки елок, а дети вслушивались в звук бубенцов у саней на снегу".
За коммерческой сахарной пудрой, которой эта песня обильно присыпана, кроется, мне кажется, нечто настоящее и искреннее.
История песни такая: Ирвинг Берлин зимовал на калифорнийском курорте Ла Квинта, где температура на Новый Год не опускается ниже +20 градусов. Там, в тропическом тепле, и родились строки о "Белом Рождестве".
Появились они, видимо, из подсознания. Ирвинг Берлин, урожденный Израиль Бейлин, появился на свет в Толочине (ныне Витебская область) в семье кантора синагоги. Спасаясь от погромов, семья пешком дошла до границы и пароходом попала в Нью-Йорк в 1893 году. Маленькому Изе было пять лет.
Мальчиком он разносил газеты, потом был официантом. Играть на фортепиано учился сам. Выучился криво – играл только на черных клавишах и только в невообразимой тональности фа диез. Музыкальной грамоты не знал, но имел выдающуюся интуицию и чутье.
Смутные воспоминания о толочинских зимах вылились в песню в 1940 году.
Песня оказалась резонансной. В жаре проживает большинство населения Земли. Северная и Южная Африка, от Алжира и Марокко до Зимбабве и Мозамбика, со Свазилендом впридачу.
В Южной Америке – от Бразилии до Гондураса, от Мексики до Аргентины. Добавим сюда также весь юг Соединенных Штатов.
А на востоке – Афганистан, Бангладеш, Бутан, Бирма и Гонконг, Макао и Тайвань. Индия, Иран, Лаос, Малайзия. Ирак, Йемен, Арабские Эмираты. Вьетнам, Филиппины и Пакистан. Юг Японии, Ливан, Израиль.
Есть страны еще жарче – Гватемала, Никарагуа, Панама. Боливия, Колумбия. Австралия, страны Карибского бассейна.
Все эти миллионы и миллиарды людей "Белого Рождества" никогда не видели и поэтому о нем могут только мечтать. А тут и песня кстати.
Несколько лет назад на Рождество и Новый Год мы оказались на Виргинских островах. Там мечта Ирвинга Берлина тоже получила свое воплощение. На главной площади городка в тридцатиградусной жаре стояла пышная елка (понятно, нейлоновая), украшенная непомерными игрушками в стиле "Алисы в стране чудес". Население острова Тортола никогда не слышало санных бубенцов, не кидалось снежками и не лепило снежных баб, но неясная мечта о зимнем белоснежном саване девственной чистоты, которым Природа укрывает все неопрятности, каким-то образом достигла местных тропических широт.

С. Новгородцев

Как я в детстве осень ненавидела, страшно же вспомнить. Хоть золотую, хоть бриллиантовую, хоть какую угодно. Весь этот «багрец и золото» ассоциировались, разумеется, с Александром Сергеичем, а Александр Сергеич ассоциировался с Нелли Владимировной, училкой по литературе, а вместе с ними обоими приходили мысли о неминуемости школы и смерти, и хотелось только одного: лечь с головой под одеяло и чтобы все от меня отвязались.
Осень начиналась ровно в середине августа, когда мы с родителями возвращались с моря на дачу. Не знаю, кто там чего собирался «цедить медленными глотками», да и что вообще можно цедить в конце августа под Гатчиной? Уже вовсю дожди. Радуйтесь, люди, радуйтесь, еще четырнадцать дней впереди, а потом всё рухнет, а вот уже и тринадцать, десять, пять…, и гладиолусы эти ненавистные торчат в палисадниках, как всадники Апокалипсиса, и астры бабушкины туда же, и сказки у них андерсеновские: «Слышишь, бьёт барабан? Бум! Бум! Слушай заунывное пение женщин!..»
Карачун, одним словом, всему конец.
А тридцать первого августа тащишься с дачи с этими астрами в руках - автобус, электричка, метро, снова автобус - и астры уже такие же замурзанные, как ты сам, и тоже думают о неизбежном. В ведро бы их.
Про ноябрь я вообще не говорю, ноябрь был зима, время умирать: в начале, как насмешка, пять жалких дней осенних каникул, и ты сидишь дома, а предки думают, что ты тут для их удобства расселся: погуляй с собакой, да вынеси мусор, и не успел ты вынести, как уже и воскресенье, и надо хоть в кино сходить, чтобы поймать уходящий поезд за хвост, но от кина этого только хуже, идешь из него домой с тетей Эльзой, ёжишься и вспоминаешь, погладила ты на завтра форму свою уродскую или нет.
А потом впадаешь в анабиоз, а тебя мучают. Будто лягушку разбудили, распихали - у нее, бедолаги, температура тела плюс три, а ее в шесть вечера пинком на улицу, езжай, давай, на английский. Как можно любить жизнь, если ты ждешь в темноте сороковой трамвай? И еще и опаздываешь, а я всегда опаздывала, пыталась оттянуть. И ветер, и снег, и ноги замерзли, и трамвая сволочного можно ждать до морковкина заговения, и Инна Алексеевна посмотрит укоризненно, хотя ругать не будет, она же бабушкина лучшая подруга, и главу из Моэма надо пересказывать, а я не хочу, а меня тошнит. И думаешь, что потом всё это нужно будет проделать в обратную сторону, с Петроградки на Васильевский, и будет еще холоднее и еще хуже, и трамвай, наверное, не придет вообще, потому что зачем ему одинокая я на темной остановке в без двадцати девять, а если и придет, то окна в нем замерзли, и печка воняет, и рядом с ней сидеть горячо, а в стороне холодно, и на каждой остановке ледяной ветер врывается, и какой вообще псих может сегодня вспоминать с умилением, какие узоры были в детстве на трамвайном стекле и как он монетку к ним прикладывал? Гадость какая.
В общем, к чему весь этот макабр-то. К тому, что дети мои садятся в ноябре в машину и ничегошеньки не чувствуют. А я чувствую! Восторг чувствую и упоенье, и это не проходит, хоть своя машина у меня с двадцати лет. Вышел из дома ноябрьским вечером - и жизнь прекрасна. Ни ключи по карманам рыскать не надо, ни перчатки в снег ронять - к ручке дверной только прикоснулся, мягкий щелчок, и мир у твоих ног. Тихо, бесшумно, тепло, удобно, и машина настраивается так, чтобы было тебе идеально. И музыка играет. И чем хуже за окном, тем лучше внутри, тем острее чувство «а вот фиг вам, а вот фиг». Хотя ведь и ноябрь у меня теперь ненастоящий, игрушечный. Утром плюс шесть, а днем плюс шестнадцать. И солнце светит. И уже глинтвейн вечерами продают: «Давайте, граждане, поиграем, что будто бы зима и будто бы мы замерзли?» - «А давайте!»
Короче, детский опыт - это, ребята, не травмы. Это же нам для контраста отсыпали, чтобы мы потом десятилетиями расслабленно наслаждались жизнью.

Lisa Sallier

Пару месяцев назад мне внезапно начал писать на вайбер «Гарегин водитель Тбилиси». Да, в Армении пользуются Вайбером. Нет, я не знаю, зачем.
Водителя Гарегина я не помнила даже приблизительно и в общих чертах. Может быть, он возил меня в Тбилиси, а может, привозил мне оттуда посылку или отвозил от меня. Было немного стыдно.
— Люсь-джан, как вы? — написал Гарегин-водитель.
— Хорошо, Гарегин-джан, как вы? — поддержала я смолл-ток.
— Я тоже хорошо, спасибо, — ответил водитель. И исчез.
Ну и ладно, думаю. Может, шёл человек мимо Вайбера, решил поздороваться. В конце концов, мы в Армении! Тут все вежливые, открытые и доброжелательные люди. Если кто-то решил к тебе обратиться, это не значит, что ему что-то нужно.
— Люсь-джан, я нашёл вашу фотографию у себя в телефоне и понял, что вы хороший человек, — написал водитель Гарегин через два дня.
Денег, наверное, попросит, решила я. На больную бабушку и хромую собачку. Приготовилась возражать, что человек я плохой и бедный, к тому же очень плохая связь, алло, алло, вас совсем не слышно.
— Я тоже хороший человек, — неожиданно прервал мою работу с возражениями водитель Гарегин. — И я подумал, может, мы кофе-мофе вместе попьём? Как хорошие люди!
Вариант с бедностью уже бы не прокатил. Можно было бы попробовать применить плохую связь, но как-то это невежливо. Мы же, в конце концов, в Армении! А тут все вежливые, открытые и доброжелательные.
— Не волнуйтесь, — добавил он, — мы просто поговорим, кофе попьём. Я завтра в центре буду днём, приходите.
— Спасибо вам за приглашение, — ответила я после паузы, — но я замужем.
Гарегин-водитель Тбилиси начал печатать сообщение. Он печатал его несколько часов с перерывами на обед, сон и, возможно, дорогу до Тбилиси и обратно. Я готовилась получить огромное письмо про понаехавших вертихвосток, которые не умеют прилично себя вести и вводят хороших людей в заблуждение.
— Ладно, — написал водитель Гарегин после вечности ожидания, — ЕСЛИ ХОТИТЕ — ПРИХОДИТЕ С МУЖЕМ.
Потому что мы же, в конце концов, в Армении! Тут все люди вежливые, открытые и доброжелательные. И несгибаемые. Решил попить кофе с женщиной — значит, попьёт! Пусть ради этого придётся и с мужем познакомиться.
И пахнут мужчины хорошо. Иногда даже слишком — до астматического приступа.

Людмила Ягубьянц

Слава Богу я долго жила в Израиле, у нас очень много друзей и они любили прилетать к нам в гости и присылать своих родственников. Путь в Иерусалиме, который Иисус прошёл однажды, я проходила раз сто. И в зной, и в ледяной ветер. Торговцы знали меня по имени и, когда я вела очередных своих гостей мимо, их товары мгновенно взлетали в цене. Я так часто стояла на коленях у Гроба, что мне уже нечего было желать и я думала: "Ну, ты сам все знаешь." Однажды я водила по Иерусалиму дальнюю родственницу моего друга. Тетке все не нравилось: жара, дорогая "кола", сам древний город "кругом одно старьё" и она ничему не верила. Говорила: "Все выдумали евреи, чтобы с туристов валюту драть". Когда мы дошли до Голгофы , тётка побледнела от ярости: "Почему такая низенькая?! Другой нет?" Другой Голгофы у меня для неё не было.

Ganna Oganesyan