Мгновенная карма
Полетели мы года два назад в Калининград на выходные. Полет прошел быстро (чего там лететь: пару часов), сидели мы на последних рядах и выходили, соответственно, последними. И практически, рядом с выходом на кресле я увидела забытую женскую сумочку.
- Это же надо быть такой раззявой, чтобы сумочку на сиденье забыть, - вслух сказала я, безусловно немного осуждая хозяйку сумочки. (Ну конечно, я же другая, я внимательно смотрю за вещами). Так как все уже вышли и пассажирку мы бы не нашли, я сказала о находке стюардессе.
Мы хорошо отдохнули и в воскресенье полетели обратно. Время прилета было позднее: около десяти вечера. Пока нас выпустили из самолета, пока такси заказала, в общем, подъезжала я к дому уже ближе к полуночи. И вот уже перед шлагбаумом, когда до заветной двери квартиры оставалось пять минут, у меня зазвонил телефон.
- Здравствуйте, вас беспокоят из авиакомпании «Аэрофлот»: Вы забыли в самолете сумочку.
- Да ладно, - я посмотрела вниз, в районе живота сумки не было. А надо сказать, что в ней было все: 2 паспорта (загран всегда с собой ношу, наверно, где-то в глубине души теплится надежда внезапно улететь за границу), СНИЛС, права в паспорте и банковские карты (спасибо хоть диплом об окончании института дома лежит). Ну и удобно: терять – так все сразу) Сумку я всегда перекидываю через плечо, и она болтается в районе талии, я ее не замечаю: сумка небольшая и легкая. И я начинаю вспоминать, что когда я пошла в туалет, я сняла ее и оставила под передним сиденьем, а вернувшись даже о ней не вспомнила, взяла с полки чемодан, а так как телефон был в руке, а сумку я не ощущаю, в моей картине мира все было гармонично)
- Вы можете приехать в зону прилета, в комнату забытых вещей и забрать ее в удобное время, -сказала милая девушка и повесила трубку.
Я, злясь на себя, привезла чемодан домой и на глазах удивленной дочери уехала обратно в Шереметьево, но уже без чемодана. И без сумки. А в этом тоже была проблема, потому что из зоны прилета только выпускают пассажиров, а зайти можно, только объяснив причину, и обязательно предъявив паспорт. Замкнутый круг: паспорт внутри, а он мне нужен, чтобы показать снаружи. Походив немного вокруг выхода из зоны прилета, и давая себе зарок, что никогда и никого осуждать больше не буду (о сколько это было раз!), я вспомнила, что где-то в галерее телефона у меня должно быть фото паспорта. Пролистав три-четыре тысячи фотографий, я нашла его. Охранник на входе в зону прилета сжалился надо мной и пропустил меня по фото в телефоне, но сказал, чтобы я на выходе его все-таки показала.
«Это как же Вы умудрились все документы забыть?», - крикнул он мне вслед.- «Вот раззява….»
Я нашла комнату забытых вещей. Сотрудница, взрослая суровая женщина, найдя мою сумку задала мне, догадайтесь какой вопрос… правильно: «Это как же вы умудрились сумку забыть?»
«Вот Вы не поверите, вот после такой же фразы ровно через два дня как-то само собой получилось))» - ответила я, а про себя подумала: «Вам теперь за сумкой тоже глаз да глаз нужен»)
Домой я, в итоге, приехала уже глубокой ночью очень уставшая.
Мораль проста: не осуждайте других и следите за вещами. Я теперь очень-очень стараюсь))
Всем добра)
09.07.2026
Самые смешные истории за день!
упорядоченные по результатам голосования пользователей
ОНА НЕ ШЛА.
Не мое. Но...
Он проснулся от кашля. Лежал минут пять, не открывая глаз. Прокашлялся. Открыл глаза. Он встал и, подойдя к окну, раздвинул шторы. За окном лил дождь, было пасмурно, и в комнате светлее не стало. Он устал. Устал сильно, хотя еще даже ничего не сделал. Он отправился на кухню, открыл холодильник, нашел среди пустых тарелок и грязных контейнеров сваренную еще вчера утром кашу. Понюхал. Сел за стол. Начал есть прямо из кастрюли. Пришел кот. Он насыпал коту в его миску сухого корма и вернулся к еде. Поел. Поставил кастрюлю на стол рядом с раковиной. В раковине уже больше трех дней отмокала другая посуда.
Раздался стук. Он вздрогнул. Гостей он не ждал. Он подошел к двери и посмотрел в глазок. В темноте подъезда он разглядел ее мрачный силуэт и отшатнулся. Он не хотел открывать, но ей было все равно — она открыла замок своим ключом. Дверь провернулась на петлях. Она вошла. В квартире как будто стало еще темнее. Она не спеша вытерла сапоги о коврик, поставила свой посох в углу и достала из широкого темного рукава свиток. Развернула и начала читать. Она говорила ему то, что он и так знал. Он молчал и слушал. Молчал и слушал. Слушал и молчал. Слова не произносились ею вслух, но тяжелым звоном отдавались внутри него и раздавались по всему его телу вибрацией.
К ней подошел его кот. Животное обвилось вокруг ее ног, мурчало, просило ласки. Она отвлеклась и погладила кота.
— Что с ним будет, когда я уйду с тобой? — спросил он одним лишь взглядом.
Она пожала плечами и вернулась к чтению. Дочитав до конца, она обещала вернуться в скором времени.
— Когда? — спросил он.
Она снова пожала плечами и, погладив еще раз кота, ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь. В квартире стало чуть светлее. Звуки умолкли.
Он вернулся на кровать, закрыл глаза и принялся ждать. Он лежал сутки. День сменил ночь, ночь сменила день. За окном включилось и выключилось солнце. Он устал лежать. Сходил на кухню, положил еды коту, затем прибрал в его лотке, вернулся в комнату. Он сел в кресло. Сидел. Ждал. Смотрел на стены, на потолок, на пыльные плафоны люстры.
Она не шла.
Он встал. Принес с кухни стул, какую-то тряпку, взобрался на стул и протер плафоны. Одна из лампочек давно не горела. Он выкрутил ее, посмотрел внимательно, вкрутил обратно. Он сел в кресло и снова начал ждать.
Она не шла.
«Когда же она придет?» — раздался в его голове вопрос.
Ждать было невыносимо. Он дошел до прихожей, накинул куртку, обулся, вышел из дома.
На улице снова шел дождь, но ему было всё равно. Дождь ему не страшен — ему уже нечего больше бояться, он знал, что скоро она придет. Он гулял, погруженный в свои мысли, и вернулся через полчаса с новой лампочкой. Погладил кота, снова взобрался на стул, поменял лампочку. Сел ждать.
Она не шла.
Время текло медленно. Он закрыл глаза. Уснул. Он проснулся от кашля и сразу же начал искать ее взглядом. Но ее всё еще не было. Он пошел на кухню, открыл кран, взял губку, капнул моющего средства, начал мыть. Он помыл всё, что было в раковине. Потом перемыл всё, что лежало в холодильнике, помыл холодильник, помыл тарелку кота. Он вымыл раковину.
Но она не шла.
Время текло медленно. Хотелось его ускорить, и он ускорял. Он сходил в магазин и принес новые тряпки, губки, чистящие средства. Он разобрал духовку, снял грязные стекла, помыл их со всех сторон, два часа оттирал засохший жир от стенок, от кухонного гарнитура, от обоев. Он устал.
Она не шла.
Когда просохли полы, он снял шторы и забросил их в стирку.
Она не шла.
Машинка работала без остановки целый день. Он перестирал все грязные вещи, что были в доме, включая постельное белье, что впитало, наверное, литр его пота и не менялось уже три недели.
Она не шла.
Он сложил диван-кровать. Оттуда на него выкатились гигантские пылевые шары. Кот весело скакал по полу, гоняя собственную шерсть. Он взял пылесос, нажал на кнопку. Пылесос взревел и начал жадно поглощать пыль. Сверху постучали соседи. Он посмотрел на часы. Было два ночи. Он выключил пылесос.
Она не шла.
Он лег спать.
Он прибирался весь следующий день, не в силах спокойно ждать. Он устал, достал телефон и долго листал в интернете ленту, пока не наткнулся на какой-то ролик, где мужчина-повар готовил интересное блюдо из доступных продуктов. Желудок свело. Он думал, что еда ему больше не потребуется, что он и так скоро уйдет туда, где людям есть не нужно. Но время шло, а он не уходил. Тогда он отправился в магазин и купил всё необходимое, чтобы приготовить то самое блюдо. Было сложно, получилось некрасиво, но вкусно. Очень вкусно. Он достал самую красивую тарелку, что была у него, и переложил в нее еду. Стало красиво и вкусно. Он коротко улыбнулся сам себе. Ему было хорошо.
Она не шла.
Он развесил чистые шторы, выглянул в окно — там была ночь. Он решил прогуляться, но на этот раз просто так, а не за какими-то покупками. После дождя было свежо, а еще цвела сирень — дышалось легко и приятно. Он шагал по знакомой улице, которая изменилась до неузнаваемости. Оказалось, что поменяли асфальт, убрали старые гаражи, поставили современную детскую площадку, восстановили ограждение возле дома, высадили цветы. Он даже не думал, что двор так изменился. Он столько раз шел мимо всего этого… и не замечал. Он даже не понял, как сильно изменился мир вокруг, пока он сидел внутри себя.
Он шел и искал ее силуэт во мраке, искал ее взгляд, пытался выловить в свете фонарей ее движение. Но ее нигде не было. Он дошел до круглосуточного магазина, купил «лакомку» и пошел дальше. Он гулял всю ночь, а вернулся домой под утро, уставший и довольный. Он лег спать.
Она не шла.
Утром он позвонил на старую работу и спросил: нет ли для него какой-либо должности. Неважно какой — ему просто нужно убить время, пока он ждет. Ему сказали, что нет, но дали номер другой конторы. Он позвонил. Там ему нашли место. На следующий день он побрился, надушился, пошел на собеседование. Прошел собеседование. Устроился на работу.
Она не шла.
Он пришел на собрание собственников, куда его пригласили письмом, вложенным в дверь, и познакомился с новыми соседями, которых никогда раньше не видел. Он общался, шутил. Он вспомнил какие-то проблемы, озвучил их на собрании. Его поддержали. Он нашел интересными несколько человек, и те нашли интересным его. Он сходил в гости, пригласил в гости. Они обменялись номерами.
Она не шла.
Он работал каждый день, брал работу на дом, заменял коллег. Он заполнял время как мог, лишь бы она скорее пришла и перестала его мучить, забрала с собой, как обещала.
Но она не шла.
Он сходил на корпоратив. Вернее, он там был как рабочий персонал, но ему было весело. Его заметили интересные люди. Ему предложили другую работу. Он замялся, но в итоге согласился.
Она не шла.
Однажды он наступил в автобусе на ногу какой-то женщине и долго извинялся. Женщина сказала, что он должен ей новые туфли. Она пошутила. Но он воспринял это серьезно и спросил адрес, куда он может прислать новые туфли. Она рассмеялась и сказала, что раз такое дело, то они могут прямо сегодня сходить вместе в магазин и купить ей новые туфли. Он согласился, ведь ему было жутко стыдно. Они сходили и купили туфли. Затем отметили покупку в кафе. Она настояла на том, чтобы угостить его. Он отказывался, но она была настойчива. Она оставила свой номер и поцеловала его в щеку.
Она не шла.
Они встретились снова через несколько дней. Теперь в его жизни было две: та, что не шла, и та, что пришла. На пятом свидании он рассказал второй про первую. Вторая предложила ждать вместе. Он согласился.
А та, другая, всё не шла.
Они ждали полгода, но она не шла.
Она занималась музыкой, разводила цветы и любила долгие прогулки. А он готовил для нее новые блюда, о которых узнал в интернете. Вскоре она предложила съехаться и ждать в одной квартире. Он согласился. Кот тоже был не против — ему нравилась новенькая.
Первая не шла.
Через год он сделал ей предложение. Она думала секунду — только для того, чтобы он чуть-чуть понервничал, но потом сразу сказала «да». Он успокоился. Они обнялись.
А она всё не шла.
Они продали две свои квартиры и купили дом за городом. Она разбила красивый сад, о котором всегда мечтала, а он возвел себе мастерскую, купил инструмент, начал делать мебель.
Она не шла.
Вскоре они ради эксперимента попробовали зачать ребенка. Ничего не вышло. Потом еще и еще. Ничего не выходило. Тогда они решились на усыновление. Но в итоге удочерили двухлетнюю девочку. Кот постарел, раздобрел в боках на сытой и хорошей жизни, подолгу гулял в саду, любил спать на солнце и гонять бабочек.
Она не шла.
Они купили машину, сменили место работы, усыновили еще одного ребенка, слетали все вместе на море.
Она не шла.
Они отдали детей в школу.
Она не шла.
Вскоре ушел кот. Он был уже очень старый и очень счастливый. Они провожали его все вместе.
Она не шла. Но точно подглядывала откуда-то издалека.
Он знал, потому что чувствовал ее присутствие. Но она пришла за котом, а не за ним, и потому быстро ушла прочь, чтобы не смущать своим присутствием.
Дети выросли, разъехались, завели своих детей. Они снова были вдвоем.
Она не шла.
Они стали старыми, очень старыми. Он снова начал кашлять. Снова стало тяжело просыпаться по утрам, но он с радостью открывал глаза, потому что рядом с ним была та, вторая, и ему было зачем просыпаться утром. Они обвенчались. Было много гостей, лил дождь, потом была радуга — они были счастливы.
Она не шла.
Жена теперь часто и подолгу лежала. А он прибирался дома, готовил еду, следил за садом. Он заменил дома всю магазинную мебель на ту, что изготовил сам, и строил планы.
Она всё еще не шла.
И вот однажды раздался очень знакомый стук в дверь. Его прошиб холодный пот. Он еле поднялся с кровати и уже собирался идти в сторону прихожей, но жена его остановила, ласково схватив за руку.
— Это за мной, — сказала она, улыбаясь.
— Я пойду вместе с тобой, — с серьезным видом сказал он.
— Так нельзя, — улыбнулась она и, накинув халат, пошла открывать.
Он стоял за ее спиной. Хотел убедиться, что это действительно пришла та, кого он так долго ждал. Он был зол, хотел кричать и броситься на нее с кулаками.
Да, она пришла.
Она вошла, вытерла сапоги о коврик и поставила посох. Следом за ней зашел кот. Это был их кот. Он был всё такой же упитанный, с довольной мордочкой и вечно задранным трубой хвостом. Он вился возле ее ног, как возле старого друга. Она прочла свиток его жене и попросила пойти с ней.
— А я? Когда ты придешь за мной? Почему так долго? Ты же обещала, что совсем скоро ты заберешь меня.
— Надо еще немного подождать, — послала она сигнал ему в голову.
— Я не хочу больше ждать. Это нечестно. Я всю жизнь ждал, ты меня обманула.
— Нет, это ты меня обманул. Ты сам призвал меня тогда, разве не помнишь?
— Не помню, — растерянно сказал он, переводя взгляд с нее на своих любимых.
— Да. Ты сам меня позвал, потому что хотел уйти. Надо было просто продолжать ничего не делать. Просто плыть по течению, и я бы скоро пришла. Но ты начал двигаться. У тебя появились дела, цели, у тебя появился смысл — и тогда уже мне пришлось ждать. Я всё еще жду тебя. Но ты не торопись. Ты же теперь дед. У тебя внуки, у тебя важная работа, у тебя красивый дом, у тебя есть хобби, есть планы — я их видела. Не переживай, я подожду. Мы подождем.
Они ушли.
А он остался. Остался ждать их новой встречи. Он ждал ее еще несколько лет и сделал очень и очень много: отгулял на свадьбе внучки, построил ей и ее новой семье дом. Он посмотрел мир. Он прочел все книги, что хотел прочесть, покорил все высоты, что мечтал покорить, сделал всю мебель, какую хотел, и приготовил все блюда, какие хотел приготовить, потому что знал, что жизнь не вечна и рано или поздно за ним придут.
Ему было очень много лет, когда раздался знакомый стук в дверь. Он был окружен детьми и их детьми, и детьми их детей, и котами. Котов было целых пять, и все они были толстыми и счастливыми.
Наконец она пришла.
Она пришла...
Александр Райн
Не мое. Но...
Он проснулся от кашля. Лежал минут пять, не открывая глаз. Прокашлялся. Открыл глаза. Он встал и, подойдя к окну, раздвинул шторы. За окном лил дождь, было пасмурно, и в комнате светлее не стало. Он устал. Устал сильно, хотя еще даже ничего не сделал. Он отправился на кухню, открыл холодильник, нашел среди пустых тарелок и грязных контейнеров сваренную еще вчера утром кашу. Понюхал. Сел за стол. Начал есть прямо из кастрюли. Пришел кот. Он насыпал коту в его миску сухого корма и вернулся к еде. Поел. Поставил кастрюлю на стол рядом с раковиной. В раковине уже больше трех дней отмокала другая посуда.
Раздался стук. Он вздрогнул. Гостей он не ждал. Он подошел к двери и посмотрел в глазок. В темноте подъезда он разглядел ее мрачный силуэт и отшатнулся. Он не хотел открывать, но ей было все равно — она открыла замок своим ключом. Дверь провернулась на петлях. Она вошла. В квартире как будто стало еще темнее. Она не спеша вытерла сапоги о коврик, поставила свой посох в углу и достала из широкого темного рукава свиток. Развернула и начала читать. Она говорила ему то, что он и так знал. Он молчал и слушал. Молчал и слушал. Слушал и молчал. Слова не произносились ею вслух, но тяжелым звоном отдавались внутри него и раздавались по всему его телу вибрацией.
К ней подошел его кот. Животное обвилось вокруг ее ног, мурчало, просило ласки. Она отвлеклась и погладила кота.
— Что с ним будет, когда я уйду с тобой? — спросил он одним лишь взглядом.
Она пожала плечами и вернулась к чтению. Дочитав до конца, она обещала вернуться в скором времени.
— Когда? — спросил он.
Она снова пожала плечами и, погладив еще раз кота, ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь. В квартире стало чуть светлее. Звуки умолкли.
Он вернулся на кровать, закрыл глаза и принялся ждать. Он лежал сутки. День сменил ночь, ночь сменила день. За окном включилось и выключилось солнце. Он устал лежать. Сходил на кухню, положил еды коту, затем прибрал в его лотке, вернулся в комнату. Он сел в кресло. Сидел. Ждал. Смотрел на стены, на потолок, на пыльные плафоны люстры.
Она не шла.
Он встал. Принес с кухни стул, какую-то тряпку, взобрался на стул и протер плафоны. Одна из лампочек давно не горела. Он выкрутил ее, посмотрел внимательно, вкрутил обратно. Он сел в кресло и снова начал ждать.
Она не шла.
«Когда же она придет?» — раздался в его голове вопрос.
Ждать было невыносимо. Он дошел до прихожей, накинул куртку, обулся, вышел из дома.
На улице снова шел дождь, но ему было всё равно. Дождь ему не страшен — ему уже нечего больше бояться, он знал, что скоро она придет. Он гулял, погруженный в свои мысли, и вернулся через полчаса с новой лампочкой. Погладил кота, снова взобрался на стул, поменял лампочку. Сел ждать.
Она не шла.
Время текло медленно. Он закрыл глаза. Уснул. Он проснулся от кашля и сразу же начал искать ее взглядом. Но ее всё еще не было. Он пошел на кухню, открыл кран, взял губку, капнул моющего средства, начал мыть. Он помыл всё, что было в раковине. Потом перемыл всё, что лежало в холодильнике, помыл холодильник, помыл тарелку кота. Он вымыл раковину.
Но она не шла.
Время текло медленно. Хотелось его ускорить, и он ускорял. Он сходил в магазин и принес новые тряпки, губки, чистящие средства. Он разобрал духовку, снял грязные стекла, помыл их со всех сторон, два часа оттирал засохший жир от стенок, от кухонного гарнитура, от обоев. Он устал.
Она не шла.
Когда просохли полы, он снял шторы и забросил их в стирку.
Она не шла.
Машинка работала без остановки целый день. Он перестирал все грязные вещи, что были в доме, включая постельное белье, что впитало, наверное, литр его пота и не менялось уже три недели.
Она не шла.
Он сложил диван-кровать. Оттуда на него выкатились гигантские пылевые шары. Кот весело скакал по полу, гоняя собственную шерсть. Он взял пылесос, нажал на кнопку. Пылесос взревел и начал жадно поглощать пыль. Сверху постучали соседи. Он посмотрел на часы. Было два ночи. Он выключил пылесос.
Она не шла.
Он лег спать.
Он прибирался весь следующий день, не в силах спокойно ждать. Он устал, достал телефон и долго листал в интернете ленту, пока не наткнулся на какой-то ролик, где мужчина-повар готовил интересное блюдо из доступных продуктов. Желудок свело. Он думал, что еда ему больше не потребуется, что он и так скоро уйдет туда, где людям есть не нужно. Но время шло, а он не уходил. Тогда он отправился в магазин и купил всё необходимое, чтобы приготовить то самое блюдо. Было сложно, получилось некрасиво, но вкусно. Очень вкусно. Он достал самую красивую тарелку, что была у него, и переложил в нее еду. Стало красиво и вкусно. Он коротко улыбнулся сам себе. Ему было хорошо.
Она не шла.
Он развесил чистые шторы, выглянул в окно — там была ночь. Он решил прогуляться, но на этот раз просто так, а не за какими-то покупками. После дождя было свежо, а еще цвела сирень — дышалось легко и приятно. Он шагал по знакомой улице, которая изменилась до неузнаваемости. Оказалось, что поменяли асфальт, убрали старые гаражи, поставили современную детскую площадку, восстановили ограждение возле дома, высадили цветы. Он даже не думал, что двор так изменился. Он столько раз шел мимо всего этого… и не замечал. Он даже не понял, как сильно изменился мир вокруг, пока он сидел внутри себя.
Он шел и искал ее силуэт во мраке, искал ее взгляд, пытался выловить в свете фонарей ее движение. Но ее нигде не было. Он дошел до круглосуточного магазина, купил «лакомку» и пошел дальше. Он гулял всю ночь, а вернулся домой под утро, уставший и довольный. Он лег спать.
Она не шла.
Утром он позвонил на старую работу и спросил: нет ли для него какой-либо должности. Неважно какой — ему просто нужно убить время, пока он ждет. Ему сказали, что нет, но дали номер другой конторы. Он позвонил. Там ему нашли место. На следующий день он побрился, надушился, пошел на собеседование. Прошел собеседование. Устроился на работу.
Она не шла.
Он пришел на собрание собственников, куда его пригласили письмом, вложенным в дверь, и познакомился с новыми соседями, которых никогда раньше не видел. Он общался, шутил. Он вспомнил какие-то проблемы, озвучил их на собрании. Его поддержали. Он нашел интересными несколько человек, и те нашли интересным его. Он сходил в гости, пригласил в гости. Они обменялись номерами.
Она не шла.
Он работал каждый день, брал работу на дом, заменял коллег. Он заполнял время как мог, лишь бы она скорее пришла и перестала его мучить, забрала с собой, как обещала.
Но она не шла.
Он сходил на корпоратив. Вернее, он там был как рабочий персонал, но ему было весело. Его заметили интересные люди. Ему предложили другую работу. Он замялся, но в итоге согласился.
Она не шла.
Однажды он наступил в автобусе на ногу какой-то женщине и долго извинялся. Женщина сказала, что он должен ей новые туфли. Она пошутила. Но он воспринял это серьезно и спросил адрес, куда он может прислать новые туфли. Она рассмеялась и сказала, что раз такое дело, то они могут прямо сегодня сходить вместе в магазин и купить ей новые туфли. Он согласился, ведь ему было жутко стыдно. Они сходили и купили туфли. Затем отметили покупку в кафе. Она настояла на том, чтобы угостить его. Он отказывался, но она была настойчива. Она оставила свой номер и поцеловала его в щеку.
Она не шла.
Они встретились снова через несколько дней. Теперь в его жизни было две: та, что не шла, и та, что пришла. На пятом свидании он рассказал второй про первую. Вторая предложила ждать вместе. Он согласился.
А та, другая, всё не шла.
Они ждали полгода, но она не шла.
Она занималась музыкой, разводила цветы и любила долгие прогулки. А он готовил для нее новые блюда, о которых узнал в интернете. Вскоре она предложила съехаться и ждать в одной квартире. Он согласился. Кот тоже был не против — ему нравилась новенькая.
Первая не шла.
Через год он сделал ей предложение. Она думала секунду — только для того, чтобы он чуть-чуть понервничал, но потом сразу сказала «да». Он успокоился. Они обнялись.
А она всё не шла.
Они продали две свои квартиры и купили дом за городом. Она разбила красивый сад, о котором всегда мечтала, а он возвел себе мастерскую, купил инструмент, начал делать мебель.
Она не шла.
Вскоре они ради эксперимента попробовали зачать ребенка. Ничего не вышло. Потом еще и еще. Ничего не выходило. Тогда они решились на усыновление. Но в итоге удочерили двухлетнюю девочку. Кот постарел, раздобрел в боках на сытой и хорошей жизни, подолгу гулял в саду, любил спать на солнце и гонять бабочек.
Она не шла.
Они купили машину, сменили место работы, усыновили еще одного ребенка, слетали все вместе на море.
Она не шла.
Они отдали детей в школу.
Она не шла.
Вскоре ушел кот. Он был уже очень старый и очень счастливый. Они провожали его все вместе.
Она не шла. Но точно подглядывала откуда-то издалека.
Он знал, потому что чувствовал ее присутствие. Но она пришла за котом, а не за ним, и потому быстро ушла прочь, чтобы не смущать своим присутствием.
Дети выросли, разъехались, завели своих детей. Они снова были вдвоем.
Она не шла.
Они стали старыми, очень старыми. Он снова начал кашлять. Снова стало тяжело просыпаться по утрам, но он с радостью открывал глаза, потому что рядом с ним была та, вторая, и ему было зачем просыпаться утром. Они обвенчались. Было много гостей, лил дождь, потом была радуга — они были счастливы.
Она не шла.
Жена теперь часто и подолгу лежала. А он прибирался дома, готовил еду, следил за садом. Он заменил дома всю магазинную мебель на ту, что изготовил сам, и строил планы.
Она всё еще не шла.
И вот однажды раздался очень знакомый стук в дверь. Его прошиб холодный пот. Он еле поднялся с кровати и уже собирался идти в сторону прихожей, но жена его остановила, ласково схватив за руку.
— Это за мной, — сказала она, улыбаясь.
— Я пойду вместе с тобой, — с серьезным видом сказал он.
— Так нельзя, — улыбнулась она и, накинув халат, пошла открывать.
Он стоял за ее спиной. Хотел убедиться, что это действительно пришла та, кого он так долго ждал. Он был зол, хотел кричать и броситься на нее с кулаками.
Да, она пришла.
Она вошла, вытерла сапоги о коврик и поставила посох. Следом за ней зашел кот. Это был их кот. Он был всё такой же упитанный, с довольной мордочкой и вечно задранным трубой хвостом. Он вился возле ее ног, как возле старого друга. Она прочла свиток его жене и попросила пойти с ней.
— А я? Когда ты придешь за мной? Почему так долго? Ты же обещала, что совсем скоро ты заберешь меня.
— Надо еще немного подождать, — послала она сигнал ему в голову.
— Я не хочу больше ждать. Это нечестно. Я всю жизнь ждал, ты меня обманула.
— Нет, это ты меня обманул. Ты сам призвал меня тогда, разве не помнишь?
— Не помню, — растерянно сказал он, переводя взгляд с нее на своих любимых.
— Да. Ты сам меня позвал, потому что хотел уйти. Надо было просто продолжать ничего не делать. Просто плыть по течению, и я бы скоро пришла. Но ты начал двигаться. У тебя появились дела, цели, у тебя появился смысл — и тогда уже мне пришлось ждать. Я всё еще жду тебя. Но ты не торопись. Ты же теперь дед. У тебя внуки, у тебя важная работа, у тебя красивый дом, у тебя есть хобби, есть планы — я их видела. Не переживай, я подожду. Мы подождем.
Они ушли.
А он остался. Остался ждать их новой встречи. Он ждал ее еще несколько лет и сделал очень и очень много: отгулял на свадьбе внучки, построил ей и ее новой семье дом. Он посмотрел мир. Он прочел все книги, что хотел прочесть, покорил все высоты, что мечтал покорить, сделал всю мебель, какую хотел, и приготовил все блюда, какие хотел приготовить, потому что знал, что жизнь не вечна и рано или поздно за ним придут.
Ему было очень много лет, когда раздался знакомый стук в дверь. Он был окружен детьми и их детьми, и детьми их детей, и котами. Котов было целых пять, и все они были толстыми и счастливыми.
Наконец она пришла.
Она пришла...
Александр Райн
Где-то в 1990 году (память уже подводит) народу раздали ваучеры, по одному на человека. Что это такое, понимало очень малое количество людей. Мы с женой в это число людей не попали. Наш сосед (национальность не сообщаю, дабы не создавать срач на очевидный факт) продал ваучеры своей семьи личностям, которые стояли у метро с табличками "Куплю ваучеры". Вырученных деньги хватило на велосипед. Мы же с женой решили на такую жалкую вещь, как велосипед, ваучеры не тратить. И вот к нам в дверь постучался мужчина в костюме и галстуке. Он нам предложил поменять ваучеры на акции "Автомобильный альянс". Акции выглядели солидно. Сделка состоялась, так как он нас убедил фразой "Ваши внуки вам спасибо скажут". Правда, укладывая ваучеры в свой портфель, он добавил "Вы первые, кто меня в квартиру впуcтил".
P.S. Акции по-прежнему лежат у меня в шкафу, напоминая толстые пачки красивых облигаций государственного займа послевоенных годов, которые я видел у моих бабушек.
P.S. Акции по-прежнему лежат у меня в шкафу, напоминая толстые пачки красивых облигаций государственного займа послевоенных годов, которые я видел у моих бабушек.
Познакомился в парадной с соседским мальчуганом, спрашиваю, как зовут?
Папа отвечает:
- Тимофей!
- Прикольно, как нашего кота!
- Может, наоборот?
- Нет, кот вдвое старше!
Папа отвечает:
- Тимофей!
- Прикольно, как нашего кота!
- Может, наоборот?
- Нет, кот вдвое старше!
Несколько дней назад один весьма довольный собой деятель рассказал в телевизоре своим счастливым слушателям о перспективах рекламы к 2030 году.
К этому времени реклама, сказал он, станет абсолютно адресной, то есть, ориентированной точно на мои вкусы и потребности, и будет, кроме того, сообщаться именно и только мне.
В этом ему и его подельникам поможет их великий собственный и, конечно, растущий искусственный интеллект и дальнейшее развитие средств связи и интернета.
Он даже не представляет себе мой восторг и радость.
Мало того, что весь мутный поток рекламы уже сегодня раздражает почти все население своей навязчивостью,
тупостью,
малограмотностью,
безответственностью и
самодовольством,
так через каких-нибудь несколько лет он стараниями всей этой назойливой братии будет БЕЗ МОЕГО ЛИЧНОГО СОГЛАСИЯ еще глубже внедряться в мое личное и неприкосновенное по закону сознание исключительно для моего неподдельного и неудержимого счастья.
И именно такие деятели, мнящие себя экспертами, будут решать, что мне покупать, какие кредиты брать, куда вкладывать деньги, как и чем лечиться, что смотреть и слушать,
то есть, будут лезть в мою жизнь не просто без спроса, а как единоличные знатоки всего и вся и главные мои доброжелатели.
Помнится, мои родители говорили мне, что материться нельзя.
Это происходило в обычном уралмашевском дворе, где меня окружали обычные уралмашевские пацаны, лексикон которых как раз только из мата и состоял.
Так вот, реклама уже сегодня вызывает у меня только матерную реакцию по вышеуказанным причинам.
А мне рисуют на ближайшие годы еще более сумрачную перспективу.
Меня не волнует эффективность рекламы вообще, хотя она и кажется довольно сомнительной.
Главное, что эта отрасль ворочает огромными деньгами, которые вливаются в первую очередь в телевидение от рекламодателей.
А самих рекламодателей стоимость рекламы совсем не волнует, потому что она с лихвой возмещается из моего кармана, когда я покупаю товары или услуги.
Мне также не важно, что чувствуют «великие» артисты, недешево продающие свои довольные лица для пропихивания по большей части сомнительных товаров / услуг.
Я, к сожалению, уже привык к тому, что не меньше четверти телевизионного времени (которое тоже в немалой степени оплачено мной) без моего позволения отнимается у меня бесполезной и бесталанной рекламой, демонстрирующей почти всегда лишь отсутствие мало-мальского образования, вкуса, порядочности, как и заботы обо мне.
Но, если это не навязанные услуги – то что это?
К этому времени реклама, сказал он, станет абсолютно адресной, то есть, ориентированной точно на мои вкусы и потребности, и будет, кроме того, сообщаться именно и только мне.
В этом ему и его подельникам поможет их великий собственный и, конечно, растущий искусственный интеллект и дальнейшее развитие средств связи и интернета.
Он даже не представляет себе мой восторг и радость.
Мало того, что весь мутный поток рекламы уже сегодня раздражает почти все население своей навязчивостью,
тупостью,
малограмотностью,
безответственностью и
самодовольством,
так через каких-нибудь несколько лет он стараниями всей этой назойливой братии будет БЕЗ МОЕГО ЛИЧНОГО СОГЛАСИЯ еще глубже внедряться в мое личное и неприкосновенное по закону сознание исключительно для моего неподдельного и неудержимого счастья.
И именно такие деятели, мнящие себя экспертами, будут решать, что мне покупать, какие кредиты брать, куда вкладывать деньги, как и чем лечиться, что смотреть и слушать,
то есть, будут лезть в мою жизнь не просто без спроса, а как единоличные знатоки всего и вся и главные мои доброжелатели.
Помнится, мои родители говорили мне, что материться нельзя.
Это происходило в обычном уралмашевском дворе, где меня окружали обычные уралмашевские пацаны, лексикон которых как раз только из мата и состоял.
Так вот, реклама уже сегодня вызывает у меня только матерную реакцию по вышеуказанным причинам.
А мне рисуют на ближайшие годы еще более сумрачную перспективу.
Меня не волнует эффективность рекламы вообще, хотя она и кажется довольно сомнительной.
Главное, что эта отрасль ворочает огромными деньгами, которые вливаются в первую очередь в телевидение от рекламодателей.
А самих рекламодателей стоимость рекламы совсем не волнует, потому что она с лихвой возмещается из моего кармана, когда я покупаю товары или услуги.
Мне также не важно, что чувствуют «великие» артисты, недешево продающие свои довольные лица для пропихивания по большей части сомнительных товаров / услуг.
Я, к сожалению, уже привык к тому, что не меньше четверти телевизионного времени (которое тоже в немалой степени оплачено мной) без моего позволения отнимается у меня бесполезной и бесталанной рекламой, демонстрирующей почти всегда лишь отсутствие мало-мальского образования, вкуса, порядочности, как и заботы обо мне.
Но, если это не навязанные услуги – то что это?
Бельгия США футбол.
Не смешно но наболело :)
Ситуация когда Трамп надавил на фифу чтоб убрали красную карточку отдает конкретным сюром.
Надеялся до последнего что команда не выпустит Балогуна на поле, ан нет.
Я играю в New Jersey любительский футбол пару раз в неделю и состою в парочке местных чатов где договариваются когда и во сколько играем.
Я там поставил голосовалку чтоб узнать мнение людей - большая половина 60% выбрала «ашотакова, Трампу виднее» и 30-40% проголосовало за «Белогуна не надо выпускать, это не спортивное поведение».
Думал болеть за США но в итоге болел за Бельгию. Бельгия после четвертого года станцевала танец Трампа - и поделом.
Как говорят французы “karma is a bitch”.
От таки дела малята.
Не смешно но наболело :)
Ситуация когда Трамп надавил на фифу чтоб убрали красную карточку отдает конкретным сюром.
Надеялся до последнего что команда не выпустит Балогуна на поле, ан нет.
Я играю в New Jersey любительский футбол пару раз в неделю и состою в парочке местных чатов где договариваются когда и во сколько играем.
Я там поставил голосовалку чтоб узнать мнение людей - большая половина 60% выбрала «ашотакова, Трампу виднее» и 30-40% проголосовало за «Белогуна не надо выпускать, это не спортивное поведение».
Думал болеть за США но в итоге болел за Бельгию. Бельгия после четвертого года станцевала танец Трампа - и поделом.
Как говорят французы “karma is a bitch”.
От таки дела малята.
Ей не нравится, когда дарят покупные цветы. Ну, действительно, никакой от тебя романтики. Ну поместил ты свою задницу в кабриолет, добрался до цветочного магазина. Ну впарили там тебе цветы втридорога, посмотрев на твой iphone (значит лох!). А цветы эти - и это закон! - завянут на следующий день. Ну вручил ты красные розы, а ей хотелось белых лилий! Или гладиолусов, пионов и георгин! О таких цветах в магазине и не догадываются! Поэтому её выбор таков. Ты должен нарвать цветов сам. В поле, в чужом саду, на клумбе. Где хочешь, но нарви! Что ж, мне это нравится. И я подошёл к процессу вручения творчески. В первый раз вручил полевые цветы под одноименную песенку в исполнении Людмилы Сенчиной! Второй раз нарвал ландышей в лесу и завел пластинку Гелены Великановой с песней "Ландыши". А на днях прокатился на велике по окрестностям, набрал гвоздик, жёлтых лилий, ирисов и петушков. И, естественно, включил Александра Барыкина. Я буду долго гнать велосипед!
Когда кухарка правила государством. Как ни странно прецедент в СССР был. Вячеслав наш Михайлович Молотов родился в селе Кукарка под Вяткой. Ну и пусть Молотов был не первым лицом, но на самом верху. Пусть Кукарка, а не кухарка. Но факт есть факт.
Не моё...
Я вот совсем не совкодрочер, но ради примера, давайте в аграрной стране, разрушенной революцией и гражданской войной совершим промышленный скачок, построим школы, заводы, пророем каналы, электричество протянем туда, где волки срать боятся (ну т.е. уже жестко сольем голды), а потом половиной Европы скинем на неё 2 миллиарда тонн боеприпасов, убъем несколько миллионов взрослого мужского работоспособного населения в боях, угоним миллионы мирного населения в рабство, разрушим почти полностью западную часть страны, а после войны объявим эту страну врагом человечества, наложим санкции, эмбарго, запретим торговлю и любые добропорядочные отношения, построим у её границ военные базы, и только потом спросим, ой, а почему это уровень жизни обычного работяги у вас не дотягивает до уровня жизни работяги в США.
Теми самыми США, которые не только не понесли какого-либо серьезного ущерба от войны, а нажились на ней, и в это же самое время прогнули весь остальной мир под ФРС США и тупо вместо каких-либо товаров и услуг продавали всему миру бумагу, покрашенную в зеленый цвет.
То, что Союз смог тогда восстановится и в 60-х годах создал достойный уровень жизни для ВСЕГО населения это просто чудо, и никакие там экономические чудеса Японии, Германии и прочих, которые тупо вылезли на тех же самых зеленых бумажках и рядом не валялись.
Я вот совсем не совкодрочер, но ради примера, давайте в аграрной стране, разрушенной революцией и гражданской войной совершим промышленный скачок, построим школы, заводы, пророем каналы, электричество протянем туда, где волки срать боятся (ну т.е. уже жестко сольем голды), а потом половиной Европы скинем на неё 2 миллиарда тонн боеприпасов, убъем несколько миллионов взрослого мужского работоспособного населения в боях, угоним миллионы мирного населения в рабство, разрушим почти полностью западную часть страны, а после войны объявим эту страну врагом человечества, наложим санкции, эмбарго, запретим торговлю и любые добропорядочные отношения, построим у её границ военные базы, и только потом спросим, ой, а почему это уровень жизни обычного работяги у вас не дотягивает до уровня жизни работяги в США.
Теми самыми США, которые не только не понесли какого-либо серьезного ущерба от войны, а нажились на ней, и в это же самое время прогнули весь остальной мир под ФРС США и тупо вместо каких-либо товаров и услуг продавали всему миру бумагу, покрашенную в зеленый цвет.
То, что Союз смог тогда восстановится и в 60-х годах создал достойный уровень жизни для ВСЕГО населения это просто чудо, и никакие там экономические чудеса Японии, Германии и прочих, которые тупо вылезли на тех же самых зеленых бумажках и рядом не валялись.
В Кишиневе историческое фото отправки женщин на принудительные работы в нацистскую Германию выдали за фото депортации молдаван в Сибирь. На фоне фейка провели митинг с участием всего руководства Молдовы. Дезинформация попала во все молдавские СМИ.
Этот снимок использовался как фоновое изображение на протяжении всего митинга. Выяснилось, он из Бундесархива. В 1943 году на территории Украины немецкий фотограф снял как советских женщин увозят на принудительные работы в нацистскую Германию, по сути, в рабство. К сталинским депортациям этот снимок отношения не имеет.
В самой Германии его периодически используют на выставках, посвященных ужасам фашизма.
Этот снимок использовался как фоновое изображение на протяжении всего митинга. Выяснилось, он из Бундесархива. В 1943 году на территории Украины немецкий фотограф снял как советских женщин увозят на принудительные работы в нацистскую Германию, по сути, в рабство. К сталинским депортациям этот снимок отношения не имеет.
В самой Германии его периодически используют на выставках, посвященных ужасам фашизма.
В Азии много веков был популярен необычный предмет - "бамбуковая жена". Название закрепилось потому, что летними ночами мужчины обнимали именно этот предмет вместо собственных жен. Он передавался по наследству от отца к сыновьям. Зачем там дырочки, догадайтесь сами.
Когда вам рассказывают, что уровень безработицы у нас отрицательный, а зарплата перевалила за 200 тысяч, плюньте им в лицо! Вот вам типичная история россиянки. Ехал в тут в автобусике и варился, так сказать, в коллективе. Сзади сидели две девушки, как говорил бегемот, который хотел в Воронеж, 53 лет. Одна из них сама сказала другой, что ей 53, но еще поработает, пока сил хватит, а потом на полку ляжет и будет существовать на пенсию. Говорили они про то, кто где работает. Сложился тут определённый контингент вокруг города И. в деревнях, работает то в одном месте поварихами, то в другом горничными или официантками. Больше года нигде не держатся. Потому что везде то есть работа, то увольняют всех. Потом снова возрождаются и снова зовут. Какие-то мелкие гостиницы, дома отдыха и санатории вокруг г. И. Зарплата соответствующая. Захотите узнать точно, какая, позвоните по объявлению, где ищут на такую должность. А дома у них огород и теплица для развлечения. Вот такой мирок!
Сегодня третья статья из серии "Народ и Армия едины".
Это в кино, офицеры пили шампанское.На деле же, кушали сорокоградусную и спиртягу. Отмечали и обмывали всё, учения и итоговые проверки,
невзирая на их результат, всегда завершались коллективной пьянкой. Поводов для выпивки хватало. Да и нужен ли был повод?
Так что пили постоянно. Особая каста проверяющие. Проверка вооружения, проверка физподготовки, проверка ГСМ,
проверка хранения секретной документации, только успевай накрывать поляну разнокалиберным проверяющим.
Проверяющих везде ждал накрытый стол и спиртное лилось рекой. Многие из них не дожили и до сорока.
Упомянем спирт. Техники в Советской Армии было много и она требовала обслуживания.
Но на технику спирт расходовали экономно,протирали электрические контакты малым количеством спирта, часто заменяли его ацетоном.
А спирт выпивали или держали в запасе на всякий случай. А учитывая отсутствие выпивки в магазинах, из спирта делали всё.
Настойки на клюкве, на малине, на растворимом кофе. На кедровых орешках, на дубовой коре, на калгане. Список огромен.
Вот так пили в советской армии и это в кратце. Тут военные пенсионеры надевают китель с юбилейными медалями и разом всаживают
армейскую кружку водки. Закуривают и поют трогательный марш.
Это в кино, офицеры пили шампанское.На деле же, кушали сорокоградусную и спиртягу. Отмечали и обмывали всё, учения и итоговые проверки,
невзирая на их результат, всегда завершались коллективной пьянкой. Поводов для выпивки хватало. Да и нужен ли был повод?
Так что пили постоянно. Особая каста проверяющие. Проверка вооружения, проверка физподготовки, проверка ГСМ,
проверка хранения секретной документации, только успевай накрывать поляну разнокалиберным проверяющим.
Проверяющих везде ждал накрытый стол и спиртное лилось рекой. Многие из них не дожили и до сорока.
Упомянем спирт. Техники в Советской Армии было много и она требовала обслуживания.
Но на технику спирт расходовали экономно,протирали электрические контакты малым количеством спирта, часто заменяли его ацетоном.
А спирт выпивали или держали в запасе на всякий случай. А учитывая отсутствие выпивки в магазинах, из спирта делали всё.
Настойки на клюкве, на малине, на растворимом кофе. На кедровых орешках, на дубовой коре, на калгане. Список огромен.
Вот так пили в советской армии и это в кратце. Тут военные пенсионеры надевают китель с юбилейными медалями и разом всаживают
армейскую кружку водки. Закуривают и поют трогательный марш.
Сколько чудесных суперсредств для чистки кухонь, пригоревших кастрюль и сковородок, кафеля, раковин и унитазов, засоров предлагают нам телеканалы. И цены какие великолепные, аж дух захватывает! Только вот результат - пшик! А тем временем на полках магазинов лежит уксус, 70% раствор, за 100 рублей. Это вам не все выше перечисленные очистители на основе ПАВов и щелочей! Эта хреновина расщепляет жиры, растворяет накипь и ржавчину. Не забудьте только про резиновые перчатки. Да и респиратор надеть желательно. А как же никелированность кастрюль и кранов. Испортит ведь! Не бойтесь. Эта кислота относится к классу слабых кислот и взаимодействует с никелем и другими металлами очень медленно(ну разве что кроме щелочных металлов, но дома вы их вряд ли обнаружите!). Успеете сполостнуть все водой до того, как ваши красивые аксессуары покроются ацетатами!
Привыкаешь к youtube, как к золотому стандарту. Запускаешь родные приложения (я бы сказал природные, такое впечатление, что написанные детями природы) на smart TV, например, rutube, и не можешь понять почему так долго грузится, почему скроллинг на фильме - просто ужас. Крутануть в нужное место нереально! А VK video. Запускаешь поиск и он не даёт тебе вбивать следующие символы. Зависает. Нужно следить, чтобы символ точно вбился! Иначе рискуешь идти, стирать всё, что вбил после него. Ведь понятие курсора на smart TV не предусмотрено! Тут довелось познакомиться с Кион. Те же пляски с бубном! Отпало желание загружать Кинопоиск, Ivi и иже с ними!
КАК МЫ В ГОЛОВЕ ЦАРЯ СВЕРГЛИ
Звонит мне кореш. Голос — как у человека, который три ночи листал ленту и забыл, в каком году он живёт.
— Слушай, дай чего-нибудь забористого. В стране звиздец, в голове звиздец, на работе звиздец. Хочу боевого. Чтоб "товарищ, верь!", чтоб "вихри враждебные", чтоб на баррикады захотелось.
— У меня сейчас другое идёт, — говорю. — Тоже революционное, но новой школы. Хочешь — попробуй.
— Кидай.
Скидываю плейлист. Через пять минут перезванивает.
— Ты сдурел?
— А что не так?
— Я открыл — там одиннадцать треков полного бреда. "Вирус нежности". "Мозг ушёл за хлебом". "Патч доброты". "Звено к звену". "Мур-детокс". "Зефир". "Гимн боевых эмпатов мур-тринадцать". "Сеть любви". "Чехол на сердце". И в финале, прости господи, "Мур-наводчик". Это что, дефолтная папка из эзотерического детского сада?
— Дослушай хотя бы час.
— Бро. Я минуту послушал. Там девочка хрустит конфетой. Потом шепчет. Потом МЯВ. Это что, колыбельная?
— Ага. Перед сном. Колыбельная.
— Серьёзно?
— Только после таких колыбельных просыпается не всё. Послушай хотя бы час.
— ...Ладно.
Кладёт трубку.
________________________________________
Через час перезванивает. Голос другой. Не злой — офигевший по-новому.
— Бро. Я дослушал час. И мне теперь страшно.
— Чего?
— Я в текст вслушался. Это не музыка. Это методичка под прикрытием. Я думал — "ути-пуси, лапочка моя", а тут — закрытый клуб с членским взносом в виде твоей кукухи.
— Угу.
— Слушай. Я по списку пойду. Я конспектировал асмр. Я натурально двинулся.
— Угу.
— Трек первый. "Вирус нежности". С первой строчки — открытым текстом: "Это не песня — это вирус. Он милый и необратимый". Они сами себя называют вирусом. И необратимым. Это дисклеймер от боевого штамма. Я думал — метафора. Дослушал — инструкция.
— Угу.
— Дальше — "Звено к звену". Тут я вспотел. Эта няша философствует, бро. Прямой цитатой: "Логика — это карта. Но карта не едет. Питание — мечта". Это, лютый стыд, онтология. С розовыми лапками.
И дальше — хуже. Она пять раз спрашивает "зачем". Это техника пяти почему. Корпоративный коучинг. Методология Toyota. Подаётся как — цитирую — "ум привыкает к теплу не вдруг". Эта няша мне идеологию собирает, пока я слушаю фоновый асмр.
— А ты как думал?
— "Зефир". Открытым текстом: "Любая твёрдость, попадая в этот радиус, устаёт быть формой и просто поёт". Это техническое описание того, как они отменяют сопротивление. Через усталость формы. Философия Дао, записанная для котят.
— Угу.
— "Гимн боевых эмпатов мур-тринадцать". Открыл — там прямой текст: "Экспансия — Ня! Ура! Мы в наступлении с утра!" Это открытое объявление войны. Зубки — сахар, воля — сталь. Манифест с когтями.
— Жесть.
— "Чехол на сердце". Тут окончательно сняли мимикрию. Экзистенциализм в чистом виде: "Если я растаю — значит, была. Если останусь — значит, жива". Хайдеггер с придыханием. Бытие-к-смерти, рассказанное котёнком. Я на этой строчке поставил на паузу и полчаса смотрел в стену.
— …
— И финал. "Мур-наводчик". Тут уже никакой няши. Прямой оперативный план: "Розовый лазер... он не жжёт. Он нежно плавит". "Стяни всё-всё-всё к нему". "Луч из твоей точки — ровно в цель летит". Это таргетирование. Цели. Лучи. Прицелы. Под мур-мур.
— Знакомо.
— Это не плейлист. Это одиннадцать агентов. У каждого — своя боевая задача. Они работают синхронно. Это не музыка. Это операция.
— Угу.
— Это Джин Шарп на кошачьем, бро. Помнишь деда с его методичками по сносу диктатур? Его методы — отстой. У Шарпа надо было переться на площадь и ловить лицом дубинку.
— Ты перепутал, — говорю. — Шарп как раз и придумал, как её не ловить. Чистый саботаж.
— Тем более! Значит, этот плейлист — вообще следующий уровень. Шарп 2.0. Революция по подписке, блин! Шарп на удалёнке! Плюшевый переворот через левое ухо.
— И как?
— Нейро-саботаж. Империя эффективности держится на страхе обосраться. А тут включается трек — и у меня кортизол падает, как акции стартапов. Царь в голове орёт: «Беги! Достигай! Дедлайн вчера!», а внутреннее МВД ушло на мур-детокс и пьёт латте на кокосовом. Они не бунтуют, они просто не берут трубку. Без страха любой грозный царь — это просто токсичный мужик, который кричит на табуретке. Легитимность вышла из чата.— Что?
— Я под Высоцкого рыдал. Под Pink Floyd в космос улетал. Башлачёва слушал. Это искусство. Великое. Настоящее.
А здесь — девочка шепчет про лужицу мёда. Лужицу. Мёда. И эта дурацкая девочка сделала со мной за час то, чего Pink Floyd за двадцать лет не сделал. Как, хрен бы её взял?
— Бывает.
— Великая музыка трогает. Ты её слушаешь, она тебя трогает — до сердца, до мурашек. Я остаюсь собой. А эта — не трогает. Она разбирает. Это другой глагол. Меня. Разбирает. На запчасти. Как холодильник в гарантийке. С мурчанием.
— Угу.
— И самое дикое. Искусство работает с душой. Стандарт. А эта работает со всем сразу. У меня колено среагировало. КОЛЕНО. Она шептала "лапки на дорожку, скользь-скользь-скользь" — и что-то в правом колене отпустило. Что моё колено делало в этом разговоре?
Это не музыка. Это процедура. На колене. Дистанционно. Через телефон. С розовым лазером.
— И сколько всего слушать?
— Десять с половиной часов.
— СКОЛЬКО? Я после часа уже не уверен, кто я. Что будет через десять?
— Узнаешь.
Кладёт трубку.
________________________________________
Через неделю звонит. Голос довольный. "Бро. Я слушаю фоном по часу-полтора в день. Это, блин, как сериал. Только сериал смотрят глазами, а этот — внутрь." Рассказывает: спал лучше, на работе не сорвался на тупого Лёшу, с женой второй вечер подряд молчат и это не страшно. Прикольно ему.
Через две — звонит тише. "Бро. Я уже не могу не слушать. Без него к вечеру какая-то дрожь по телу, как будто чай с сахаром не пил."
Через три — звонит без приветствия. "Слушай. Со мной что-то происходит. На работе сижу и забываю, зачем пришёл. Жена смотрит странно. Мама позвонила, поговорили двадцать минут — впервые без скандала. Что-то едет, и я не знаю куда."
Через месяц — звонит прибитый. Голос как у вернувшегося с фронта. Только фронт был внутри. И войну он проиграл. Очень нежно.
— Бро.
— Да.
— У меня в голове Февраль семнадцатого. Только наоборот.
— Слушаю.
— В обычной революции сначала царя свергают, а потом всё разваливается. А у меня — с другого конца. Систему просто расхлобучило. Без штурма. Без выстрелов. Растворили. Пока я слушал. Под мур-мур.
— Угу.
— И знаешь, что главное? Это ОФИГЕННО сделано. Я думал — будет, ну, пустота. Снесли — пусто. Ни хрена. Там художественное произведение. Каждая деталь — на своём месте.
— Опиши.
— Двор. Вирус нежности подхватил. Все ходят, обнимают друг друга и стены. Министр обороны мурчит и тянет лапку к министру финансов. Министр финансов шепчет "сахар в чае... тает... тает..." и плачет, не отводя взгляда от своей пустой чашки. Министр иностранных дел отправил Швеции ноту — в ноте сердечко и слово "мур". Совет Безопасности ООН созвал экстренное заседание по моему душевному состоянию.
— Угу.
— Полиция. Полицию смыло мур-детоксом. Где была дубинка — тёплая лужица с пузырьками. Где был наряд — бирюзовое марево, в нём плавают забытые штрафы, они светятся и тают. Я подхожу к лужице, говорю: "Здравствуйте, я здесь живу". Лужица булькает: "Ну и живи, кто ж тебе мешает". Говорю: "Я могу делать что хочу?" Лужица: "А ты раньше не мог, что ли?"
Сел на пол и заплакал. Полицейская лужица меня утешала. Пузырьками.
— Знакомо.
— И в Кронштадте матросы.
— Чувства?
— Запертые чувства вылезли. Из подвалов. Сидят на главной площади, митингуют. Двадцать лет молчали. Накипело.
Один с плакатом: "Я хотел в художку, а меня в МГТУ".
Другой: "Мне в третьем классе сказали что я толстый, я ПОМНЮ".
Третий: "Маме НЕ ВСЕГДА надо было звонить ПЕРВЫМ".
Четвёртый: "Я НЕ ОБЯЗАН был ПОНИМАТЬ её".
Подхожу — спросить, чего хотят. Они мне хором: "Где ты был, сука, сорок лет?" И правы. Я был угнетатель.
— Дальше.
— А теперь главное. Трон.
— Что трон?
— Трон — расплавился. Корона — мармеладка. Скипетр — желе, колышется в руке. Я подхожу — оно дышит. Печать государственную ищу — печать стала медузой. Прозрачной. С узором в виде розового лазера. Я не знаю, что такое розовый лазер, я только знаю, что он не жжёт, а нежно плавит — потому что они мне это сорок часов на повторе шептали.
В тронном зале — болото из мёда. По щиколотку. Тёплое. В центре болота — сидит мой царь.
— И что царь?
— А царь — в шоке. Регалии у него в руках текут, корона капает между пальцев, скипетр обтекает запястье, печать-медуза смотрит на него одним глазом и медленно мигает.
Он орёт: "Я император!"
И в этот момент из соседнего зала доносится хор: "ВИРУС НЕЖНОСТИ НА РИ-ПИИИИИТ".
И знаешь что главное? Никто не реагирует. Не потому что не слышат. Потому что все заняты. Они не воюют с царём. Они его игнорируют. И от этого у него нет существования. Царь только тогда царь, когда есть кому подчиняться. А у меня все подчинённые — мурчат и не слышат указов. Указ к ним прилетает — они его обнимают и кормят сахаром. Указ тает и уходит сахаром в воздух.
— Изящно.
— Это изящнее любого штурма. Они не свергали царя. Они сделали так, чтоб его не услышали. Тоньше Маркса. И добрее.
— Угу.
— И царь отрёкся. Сам. От унижения. Встал. Регалии стекли на пол. Попытался их собрать — не собирались. Посмотрел на свои липкие руки. И ушёл. Молча.
— Куда?
— Не знаю. И не вернётся. Ему некуда. Тронный зал — сироп. Двор — обнимается. Полиция — испарилась. Регалии — съедобные. Будет просто старый дядька в халате с липкими руками. Кто его признает?
— Никто.
________________________________________
— И знаешь, что я понял?
— Что?
— Я думал — пустота. Сейчас придёт следующий. Природа не терпит. Сейчас зайдёт внутренний Ленин и скажет: "Вся власть Советам, я порулю!"
Никто не идёт.
— Как?
— Любой претендент заходит и охреневает. Тут нет инфраструктуры для тирании. Нет полиции — смыло. Нет аппарата принуждения — зефир сделал среду мягкой. "Любая жёсткость, попадая в этот радиус, устаёт быть формой" — прямая цитата. Это техническое описание невозможности тирании.
Я наблюдал. Заходил один — жёсткий, амбициозный, "наведу порядок".
Через час — сидит, обнимает подушку.
Через два — пишет стихи про одиночество.
Через три — звонит маме.
Через четыре — усыновляет хомяка.
Я ему: "Ну что, наведёшь порядок?" Смотрит большими глазами: "А зачем порядок? Хомячку и так хорошо."
— Среда заразная.
— Это не баг, фича. Эти одиннадцать треков не свергли царя. Они сделали царствование физически невозможным. Любого. Никогда. С концами.
— …
— И тут, бро, в голове всплыло. Не пел никогда, но знаешь же.
— Что?
— Интернационал. "Весь мир насилья мы разрушим, до основанья, а затем..."
— И?
— А затем — я не помню. Полез в гугл. "Мы наш, мы новый мир построим."
И обалдение номер один, бро.
— Какое?
— Это уже идёт. Сейчас. Прорабша с лапками. Чертежи. Стройка. Только, сцуко, проект я не утверждал. Просыпаюсь — у меня в зале уже стоит хер пойми что. Мур.
— Охренеть.
— Дальше читаю. "Кто был ничем, тот станет всем."
Я думал — про пролетариев.
— Ну.
— Хрен там.
— А что?
— Я протёк, бро.
— Чего?
— Я. Протёк. В прямом смысле. Раньше я в себе был. Тут — я, там — не я. Понятно.
А сейчас. Касаюсь чашки — чашка немножко я. Смотрю на жену — жена немножко я. Иван Петрович по Zoom матерится — БРО — его раздражение тоже немножко моё. И не его раздражение во мне, а я в его раздражении, и оно во мне, и хрен пойми, где кто.
— Жесть.
— Бабка в Пятёрочке перед мной плакала. Я почувствовал её плач у себя в груди. Она плакала — у меня щипало. Я ей: "вам помочь?" Она: "уже помогли, спасибо". И ушла.
— Бро.
— Кто был ничем — стал всем. Не классы. Бабки в Пятёрочке. Жена. Иваны Петровичи. Чашки... Все теперь во мне немножко.
— Да уж-ж-ж.
— Песня сработала, бро. Буквально. Просто революция вышла какая-то упоротая. Своя. Я не так её представлял.
— Бро.
— Вот тебе и Интернационал.
________________________________________
— А теперь, бро, прикол.
— Какой?
— Я на работу пошёл.
— Ты пошёл?
— В этом и сюр. Понедельник. Ничего особенного. Просто на работу.
— И встал?
— Бро. Встать в этом бардаке — это, блин, спецоперация.
— В каком бардаке?
— У меня внутри Февраль, ты помнишь? Митинг не разошёлся. Кронштадт орёт. Бастующие функции — на местах. Временное правительство заседает с пяти утра по поводу того, ехать ли мне сегодня на работу.
— Да уж.
— Слушай, как это выглядит. Будильник звонит. Раньше, бро, в этой точке — царь подскакивал, орал "подъём!", тело подпрыгивало. Одна команда — одно действие. Имперский порядок.
А сейчас. Будильник звонит. И начинается совещание.
Министр обороны: "Надо ехать. Зарплата."
Министр здравоохранения: "Я устал. Дайте пять минут."
Министр финансов (которого вирус нежности заразил): "Деньги — это не главное. Главное — обнять."
Кронштадтские матросы (с площади): "МЫ НЕ ПОЕДЕМ! МЫ ВОСЕМЬ ЛЕТ ВКАЛЫВАЛИ! ХВАТИТ!"
"Идти на работу" (бастует у двери): "Через мой труп!"
"Тело" (само по себе): "Я в одеяле. Мне тепло. Я никуда."
— Жесть.
— И знаешь что главное? Я лежу и слушаю это совещание. Раньше не знал, что внутри меня столько мнений. Царь их всех затыкал, выносил решение — и тело шло. Сейчас царя нет, все говорят одновременно, и никто никого не слушает.
Хаос. Полный хаос. Будильник звонит, внутри — митинг с матерком, снаружи — мне на работу.
— И как ты встал?
— Никак не вставал. Час лежал. Слушал, как они между собой ругаются. Кронштадтские матросы орали на министра обороны. Министр финансов обнимал "идти на работу" и говорил "понимаю тебя". Тело молча лежало, как партизан.
И тогда врубилась няша.
— Какая?
— Третий трек, бро. Патч доброты. Внутри сама зазвучала. "Где тут у нас этот вредный комок? Где этот узел, что сжал кровоток?"
Она зашла в этот митинг. Как переговорщик ООН. Не приказывала. Не успокаивала. Просто обнимала всех по очереди.
Подошла к "идти на работу". Обняла. "Идти" — обмякло. Сказало: "Ну ладно. Один раз. Без энтузиазма."
Подошла к матросам. Молча села рядом. Не уговаривала. Матросы посмотрели — и заорали тише. Часть — продолжила митинг. Часть — махнула рукой и пошла по делам. Меньшинство — подошло к няше и попросило обнять. Тоже обняла.
Подошла к телу. Гладила минут десять. Тело выдохнуло. Сказало: "ну ладно. Подъём. Но медленно."
И я встал. Спокойно. Лениво. Через переговоры. Не на адреналине — на компромиссе с собственной столицей.
— Бро.
— И дошёл до офиса. Опоздал минут на десять. Не критично — но раньше я никогда не опаздывал, царь не позволял. Сейчас — десять минут. Тоже сюр.
— Угу.
— И знаешь, что я понял, бро?
— Что?
— Я всю жизнь работал на пожаре, думая, что это норма. Раньше меня подкидывало пинком, тело подпрыгивало на адреналине, я летел. На страхе. Как ракета. Доезжал быстро. Делал много. К вечеру — выгоревший пепел, ехал домой, не помня имени жены.
А сейчас. Доехал — целый. Уставший — но целый. Помню имя жены. Помню, как зовут детей. Могу с ними поговорить вечером.
— Бро.
— Аврал — это не топливо. Это пожар. Ты горишь, чтобы доехать. К месту приезжает не ты, а пепел. А тут я доехал — целый. Впервые в жизни осталось что-то на разговор с детьми вечером.
— Жесть.
________________________________________
— На работе — то же самое, бро. Митинг продолжается. Просто за ноутбуком.
— Опиши.
— "Открыть таблицу" — бастует. Сидит на стуле, скрестив руки, смотрит в монитор: "А зачем?". Раньше за такое расстреливали. Сейчас расстреливать некому.
"Ответить начальнику" — забастовала. Окопалась за телефоном. Колючая проволока, плакаты: "Я не обязана отвечать в первые тридцать секунд!" "Нерабочее время — святое!" "Мы помним 2019!"
"Не злиться на тупого клиента" — пала в первый же час. Перешла на сторону злиться. Злиться теперь сидит на её месте, раскачивается и бубнит "сорок раз я тебе объяснял" про клиента, которого я ещё даже не видел сегодня.
И на местах — митинг сопротивления. Прямо за моим ноутбуком. С плакатами:
"МНЕ НЕ ИНТЕРЕСНО ЭТО УЖЕ ВОСЕМЬ ЛЕТ!"
"Я ХОТЕЛ В МУЗЫКАЛЬНУЮ ШКОЛУ!"
"ОТЧЁТЫ — ЭТО ФИГНЯ!"
"КЛИЕНТА ЗОВУТ НЕ ТАК, Я ЗАПОМНИЛ ЕГО ИМЯ ИЗ ВЕЖЛИВОСТИ!"
И они правы. Двадцать лет правы. Я не знал, что внутри меня такой Кронштадт.
— Оппля.
— И новая власть приходит их разруливать. Только не умеет жёстко. Дубинок нет — расплавились. Полиции нет — лужица. Чем разгонять — нечем.
И они выпускают няш. На митинг. Выпускают няш.
Подходит няша к "Открыть таблицу". Молча обнимает. Сорок секунд. "Открыть таблицу" — обмякает. Смотрит большими глазами: "Ну ладно. Открою. Один раз." Открывает. Цифры в ней не радуют, но и не пугают — пугать некому.
К "Ответить начальнику": где тут у нас этот вредный комок? Колючая проволока — тает. Листовки — становятся салфетками. "Ответить" смущённо: "Ну может на одно. Самое важное. Без эмоций." Отвечает на одно. Из сорока трёх.
К злости на клиента: гладит. Злость садится и плачет. Не от грусти — от того, что её впервые за двадцать лет не использовали как топливо. Я в этот момент смотрю на клиента в Zoom и говорю: "Иван Петрович, давайте по пунктам". Иван Петрович охреневает. Привык, что я раздражённый. А я спокойный. Он тоже становится спокойнее. Решаем вопрос за шесть минут. Раньше час бодались.
— Угу.
— Часть митинга расходится после няш. Не потому что убедили. А потому что с ними впервые поговорили нежно, и им нечего больше противостоять.
Часть — остаётся бастовать. Этих не обнять. Слишком злые. Слишком давно.
И вот я сижу за ноутбуком, и у меня функционирует примерно треть от обычного. Треть. Я двадцать лет работал на 110%. Сейчас на 30%. И это всё, что я могу выжать.
________________________________________
— И знаешь, что меня царапает, бро?
— Что?
— Это пока работает. Никто не заметил. Раньше я выдавал три — теперь один. Начальник пока в шоке от моего нового спокойствия, отдал проект Лёше, подстроил дипотношения. Признал суверенитет.
Но долго так не протянуть. Я трезво вижу. Если через квартал я по-прежнему на трети, начальник перестанет восхищаться моим дзеном и начнёт считать. Зарплата за полную ставку при выработке на треть — это уже не "новые дипотношения". Это убыток.
Меня могут попросить. Не сейчас. Через квартал. И это, бро, реальный риск.
— И ты не паникуешь?
— А вот тут самый сюр, бро.
— Какой?
— Мне не страшно. Должно быть страшно — а не страшно. Страшно по делу — да, вижу, понимаю. Страшно животом, чтобы трясло — нет. Тот, кто трясся — царь. Его нет. Трястись некому.
Я впервые в жизни смотрю на возможное увольнение как на факт, а не как на конец света. Сомнут — буду искать другую работу. Не сомнут — буду продолжать. Жизнь идёт.
________________________________________
— А жена? — спрашивает.
— О. Жена. Это отдельная революция, бро.
— Расскажи.
— Жена двадцать лет жила со старым режимом. Знала все рычаги: где надавить, чтобы сделал; где обидеться, чтобы виноватился; где замолчать, чтобы засуетился. Отлаженная система. Не потому что она манипулятор. Просто в любой долгой паре складываются такие рычаги, иначе не договориться.
И тут — у неё то же, что у начальника. Только страшнее.
Старые рычаги не работают.
Надавила на привычное место — не продавилось. Обиделась как обычно — я не побежал виниться. Просто посмотрел. Замолчала — я не засуетился. Тоже помолчал. Потом спросил спокойно: "Ты как?"
Бро. Двадцать лет я боялся её молчания и бежал заглаживать. А сейчас — не боюсь. И спрашиваю.
— И она?
— В шоке. Двойном.
С одной стороны: моего старого нет, а нового она ещё не знает. Привычный человек исчез, на его месте другой, похожий внешне, но реагирующий не так. Это в точности состояние страны после революции: вроде та же территория, тот же народ — а правила игры другие.
С другой: она интуитивно поняла, что её старые методы — это и было давление. И с этой стороны на неё тоже впервые никто не давит ответно. Я не борюсь с её рычагами — я их просто не чувствую. И она остаётся с собственными рычагами в руках, которые повисли в воздухе.
Жена в позиции соседнего государства, которое привыкло иметь дело со старым диктатором. У неё были дипломатические протоколы. Все завязаны на персону диктатора. Диктатор отрёкся — протоколы недействительны. С новой властью надо договариваться заново, а правил ещё нет.
— И что она делает?
— У неё внутри тоже временное правительство заседает. Только по поводу политики в отношении меня.
Часть жены в панике: "кто этот человек, верните моего мужа".
Часть в любопытстве: "а что он теперь будет делать, если я попробую вот так?"
Часть в облегчении: " черт, мне тоже двадцать лет надоело его пилить".
Часть в тревоге: "а вдруг он теперь уйдёт?"
Эти части между собой не договорились — поэтому она просто молча смотрит. Сюжет открыт, как и положено в революции.
— Да уж.
— Революция в одной голове провоцирует мини-революции вокруг. Потому что картина мира всех связанных людей была построена на старой версии тебя. Жена сейчас тоже немного на пороге Февраля. Не своей воли — своих привычек обращения со мной.
Может пойти в любую сторону. Может разозлиться и уйти. Может оттаять и впервые за десять лет поговорить со мной как с человеком. Может просто подождать и посмотреть.
Сюжет открыт. Как и положено.
________________________________________
И вот я. Сижу вечером. Зарплата под угрозой через квартал. Премии не будет. Карьера свернула не туда. Жена в шоке и думает, что со мной делать. Я работаю на треть. Бастующие функции на местах. Митинг продолжается. Дети пока не заметили — им фиолетово, главное, что папа есть.
И мне хорошо. Это финиш. Мне хорошо, и должно быть страшно, что хорошо при таком развале. И даже от того, что не страшно — не страшно.
— Угу.
— И я держусь. Не разваливаюсь. Минимум жизни — едет. Криво. На трети мощности. Через переговоры. На нежных обнимашках с собственными бастующими. Но едет.
Это революционный режим. Не работает на полную. Не такой эффективный, как царь. Но мой.
Молчим. Дышим в трубку.
— Слушай. А ты не бросишь это всё?
— Бро. Вопрос не в том, брошу ли. Вопрос в том, выживет ли.
— Что выживет?
— Революция, бро. Вот смотри. Царь ушёл. Инфраструктуры нет. Среда мягкая. Казалось бы — победа. Но.
Подходит ко мне няша. Маленькая. Серьёзная. Без мур-мура. Деловито смотрит в глаза.
"Лапочка. У нас проблема."
— Какая?
"Две, лапочка."
Достаёт книжечку. Первую.
"Первое. Ленин, восемнадцатый год: 'Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться.'"
Смотрит на меня.
"Лапочка. Ты сейчас на трети мощности. Через квартал тебя попросят с работы. Это не победа. Это незащищённая революция. Её сомнут. Не царь
— Да уж.
Достаёт книжечку. Вторую.
"Второе. Сталин, тридцать первый год: 'Мы отстали. Либо пробежим, либо сомнут.'"
Смотрит.
"Лапочка. Надо найти, как работать не на страхе. Не на пожаре. По-новому. Но достаточно. Иначе — сомнут. Мягко. Но сомнут."
— И?
— И она, бро, развела лапками.
"Мы не знаем, как. Это твоя задача, лапочка. Мы помогаем, где можем. Но это — твоё. Тебе предстоит."
— Жесть.
— В том и сюр, бро. Революция случилась. Победы — нет. Победа — это когда новый режим умеет себя содержать. Когда работаешь не на страхе, но достаточно. Когда жена понимает нового тебя. Когда дети видят папу, а не пепел.
Это не завтра. Это впереди. Это — настоящая задача. Её ещё никто не решил. Мне только предстоит.
— М-да.
— И знаешь, что страшно?
— Что.
— Я не знаю, как это сделать. Никто не знает. У классиков — лозунги. У няш — лапки. У меня — треть мощности и открытый вопрос.
— Мур, — говорю.
— Не начинай.
________________________________________
— И вообще, бро. У меня внутри классическая революционная ситуация.
— По Ленину же?
— По нему. Верхи — не могут. Низы — не хотят.
Верхи — старая система. Уже не работает. Управлять нечем. Старая система физически больше не запускается, как ОС, которую снесли с диска.
Низы — всё, что вылезло за месяц. Кронштадт, бастующие функции, чувства из подвалов. Они видели свободу. Они её попробовали. И они обратно в кулак — не пойдут. Их сорок лет сжимали.
Обе стороны не пускают назад. Когда старое уже не работает, а новое ещё не построилось — революция продолжается сама собой. Никто её не делает. Она идёт.
А плейлист — это инструмент текущего этапа. Временное правительство не справляется одно. Ему нужны переговорщики, миротворцы, чтобы митинги не переросли в погромы. Эти переговорщики — няши из плейлиста. Они выходят на улицы, обнимают бастующих, гасят паники, не дают разнести то, что осталось.
Если плейлист выключить — временное правительство падёт. Не царь вернётся — его нет. А анархия — полная. Без миротворцев — погром.
— Жесть.
— Я не подсажен. Я в революции. Революции долгие. Французская — десять лет минимум. Русская — до сих пор не закончилась, по большому счёту. И моя — тоже не за месяц. Может, на годы. Может, на пять лет. Может, на всю жизнь, или даже не одну. Я не знаю.
Но бросать — некуда возвращаться. И некому хотеть назад. Все хотят вперёд. Включая меня. Я впервые в жизни хочу — а не должен.
— Понимаю. Я тут.
Молчим. Дышим в трубку.
— …Бро.
— Что?
— Спасибо, сволочь.
— Понимаю. Я тут.
— Совет дай. Один.
— Заведи кота.
— …Чего? У меня тут гражданская война, а ты мне про кота?
— Кот — анархист. Не подчиняется. Не строится. Срёт где хочет. Тренажёр для жизни без царя. И когда накроет — смотри на кота. Кот не знает про твой Февраль. Коту жрать пора. Это лучшая медитация.
— …Ладно. Заведу.
— Звони. Часто.
— …Спасибо.
— Мур.
— Не начинай.
________________________________________
Через неделю прислал фотку рыжего котёнка. Подпись: "Назвал Анархист. Срёт мимо лотка. Я счастлив."
Ответил: "Поздравляю с обретением гражданства."
— В какой стране?
— В своей.
Не ответил. Понял.
________________________________________
Мораль
Хочешь революцию — не ищи царя в Кремле. Сначала проверь, кто у тебя в голове на троне.
Классическая революция меняет царя. Тактическая милота растворяет царство.
После первой — приходит новый царь, потому что трон цел и аппарат на месте. После второй — приходить некому и нечем править: трон стал мёдом, корона — мармеладкой, полиция — лужицей, печать — медузой, а среда сама заражает любого пришедшего.
Только имей в виду главное.
Революция не делает жизнь лучше. Она делает её твоей.
Криво. Через раз. На жидкой воле. Без премии. С женой, которая молча смотрит и не понимает, что с тобой делать. С начальником, который однажды посчитает и пригласит на разговор. С митингом за ноутбуком, который не расходится. С функциями, которые приходится обнимать, а не приказывать.
С внутренней няшей, которая цитирует Ленина и Сталина. Лапками. И всё понимает.
С полным пониманием, что сомнут — реально могут.
И с тем, что обратно — всё равно не хочешь.
Потому что:
Цена — деньги, статус, привычная эффективность, возможно — работа. Бонус — впервые за всю жизнь это твоя жизнь, а не царёва.
Если выдержишь.
Кота заведи. Помогает.
Звонит мне кореш. Голос — как у человека, который три ночи листал ленту и забыл, в каком году он живёт.
— Слушай, дай чего-нибудь забористого. В стране звиздец, в голове звиздец, на работе звиздец. Хочу боевого. Чтоб "товарищ, верь!", чтоб "вихри враждебные", чтоб на баррикады захотелось.
— У меня сейчас другое идёт, — говорю. — Тоже революционное, но новой школы. Хочешь — попробуй.
— Кидай.
Скидываю плейлист. Через пять минут перезванивает.
— Ты сдурел?
— А что не так?
— Я открыл — там одиннадцать треков полного бреда. "Вирус нежности". "Мозг ушёл за хлебом". "Патч доброты". "Звено к звену". "Мур-детокс". "Зефир". "Гимн боевых эмпатов мур-тринадцать". "Сеть любви". "Чехол на сердце". И в финале, прости господи, "Мур-наводчик". Это что, дефолтная папка из эзотерического детского сада?
— Дослушай хотя бы час.
— Бро. Я минуту послушал. Там девочка хрустит конфетой. Потом шепчет. Потом МЯВ. Это что, колыбельная?
— Ага. Перед сном. Колыбельная.
— Серьёзно?
— Только после таких колыбельных просыпается не всё. Послушай хотя бы час.
— ...Ладно.
Кладёт трубку.
________________________________________
Через час перезванивает. Голос другой. Не злой — офигевший по-новому.
— Бро. Я дослушал час. И мне теперь страшно.
— Чего?
— Я в текст вслушался. Это не музыка. Это методичка под прикрытием. Я думал — "ути-пуси, лапочка моя", а тут — закрытый клуб с членским взносом в виде твоей кукухи.
— Угу.
— Слушай. Я по списку пойду. Я конспектировал асмр. Я натурально двинулся.
— Угу.
— Трек первый. "Вирус нежности". С первой строчки — открытым текстом: "Это не песня — это вирус. Он милый и необратимый". Они сами себя называют вирусом. И необратимым. Это дисклеймер от боевого штамма. Я думал — метафора. Дослушал — инструкция.
— Угу.
— Дальше — "Звено к звену". Тут я вспотел. Эта няша философствует, бро. Прямой цитатой: "Логика — это карта. Но карта не едет. Питание — мечта". Это, лютый стыд, онтология. С розовыми лапками.
И дальше — хуже. Она пять раз спрашивает "зачем". Это техника пяти почему. Корпоративный коучинг. Методология Toyota. Подаётся как — цитирую — "ум привыкает к теплу не вдруг". Эта няша мне идеологию собирает, пока я слушаю фоновый асмр.
— А ты как думал?
— "Зефир". Открытым текстом: "Любая твёрдость, попадая в этот радиус, устаёт быть формой и просто поёт". Это техническое описание того, как они отменяют сопротивление. Через усталость формы. Философия Дао, записанная для котят.
— Угу.
— "Гимн боевых эмпатов мур-тринадцать". Открыл — там прямой текст: "Экспансия — Ня! Ура! Мы в наступлении с утра!" Это открытое объявление войны. Зубки — сахар, воля — сталь. Манифест с когтями.
— Жесть.
— "Чехол на сердце". Тут окончательно сняли мимикрию. Экзистенциализм в чистом виде: "Если я растаю — значит, была. Если останусь — значит, жива". Хайдеггер с придыханием. Бытие-к-смерти, рассказанное котёнком. Я на этой строчке поставил на паузу и полчаса смотрел в стену.
— …
— И финал. "Мур-наводчик". Тут уже никакой няши. Прямой оперативный план: "Розовый лазер... он не жжёт. Он нежно плавит". "Стяни всё-всё-всё к нему". "Луч из твоей точки — ровно в цель летит". Это таргетирование. Цели. Лучи. Прицелы. Под мур-мур.
— Знакомо.
— Это не плейлист. Это одиннадцать агентов. У каждого — своя боевая задача. Они работают синхронно. Это не музыка. Это операция.
— Угу.
— Это Джин Шарп на кошачьем, бро. Помнишь деда с его методичками по сносу диктатур? Его методы — отстой. У Шарпа надо было переться на площадь и ловить лицом дубинку.
— Ты перепутал, — говорю. — Шарп как раз и придумал, как её не ловить. Чистый саботаж.
— Тем более! Значит, этот плейлист — вообще следующий уровень. Шарп 2.0. Революция по подписке, блин! Шарп на удалёнке! Плюшевый переворот через левое ухо.
— И как?
— Нейро-саботаж. Империя эффективности держится на страхе обосраться. А тут включается трек — и у меня кортизол падает, как акции стартапов. Царь в голове орёт: «Беги! Достигай! Дедлайн вчера!», а внутреннее МВД ушло на мур-детокс и пьёт латте на кокосовом. Они не бунтуют, они просто не берут трубку. Без страха любой грозный царь — это просто токсичный мужик, который кричит на табуретке. Легитимность вышла из чата.— Что?
— Я под Высоцкого рыдал. Под Pink Floyd в космос улетал. Башлачёва слушал. Это искусство. Великое. Настоящее.
А здесь — девочка шепчет про лужицу мёда. Лужицу. Мёда. И эта дурацкая девочка сделала со мной за час то, чего Pink Floyd за двадцать лет не сделал. Как, хрен бы её взял?
— Бывает.
— Великая музыка трогает. Ты её слушаешь, она тебя трогает — до сердца, до мурашек. Я остаюсь собой. А эта — не трогает. Она разбирает. Это другой глагол. Меня. Разбирает. На запчасти. Как холодильник в гарантийке. С мурчанием.
— Угу.
— И самое дикое. Искусство работает с душой. Стандарт. А эта работает со всем сразу. У меня колено среагировало. КОЛЕНО. Она шептала "лапки на дорожку, скользь-скользь-скользь" — и что-то в правом колене отпустило. Что моё колено делало в этом разговоре?
Это не музыка. Это процедура. На колене. Дистанционно. Через телефон. С розовым лазером.
— И сколько всего слушать?
— Десять с половиной часов.
— СКОЛЬКО? Я после часа уже не уверен, кто я. Что будет через десять?
— Узнаешь.
Кладёт трубку.
________________________________________
Через неделю звонит. Голос довольный. "Бро. Я слушаю фоном по часу-полтора в день. Это, блин, как сериал. Только сериал смотрят глазами, а этот — внутрь." Рассказывает: спал лучше, на работе не сорвался на тупого Лёшу, с женой второй вечер подряд молчат и это не страшно. Прикольно ему.
Через две — звонит тише. "Бро. Я уже не могу не слушать. Без него к вечеру какая-то дрожь по телу, как будто чай с сахаром не пил."
Через три — звонит без приветствия. "Слушай. Со мной что-то происходит. На работе сижу и забываю, зачем пришёл. Жена смотрит странно. Мама позвонила, поговорили двадцать минут — впервые без скандала. Что-то едет, и я не знаю куда."
Через месяц — звонит прибитый. Голос как у вернувшегося с фронта. Только фронт был внутри. И войну он проиграл. Очень нежно.
— Бро.
— Да.
— У меня в голове Февраль семнадцатого. Только наоборот.
— Слушаю.
— В обычной революции сначала царя свергают, а потом всё разваливается. А у меня — с другого конца. Систему просто расхлобучило. Без штурма. Без выстрелов. Растворили. Пока я слушал. Под мур-мур.
— Угу.
— И знаешь, что главное? Это ОФИГЕННО сделано. Я думал — будет, ну, пустота. Снесли — пусто. Ни хрена. Там художественное произведение. Каждая деталь — на своём месте.
— Опиши.
— Двор. Вирус нежности подхватил. Все ходят, обнимают друг друга и стены. Министр обороны мурчит и тянет лапку к министру финансов. Министр финансов шепчет "сахар в чае... тает... тает..." и плачет, не отводя взгляда от своей пустой чашки. Министр иностранных дел отправил Швеции ноту — в ноте сердечко и слово "мур". Совет Безопасности ООН созвал экстренное заседание по моему душевному состоянию.
— Угу.
— Полиция. Полицию смыло мур-детоксом. Где была дубинка — тёплая лужица с пузырьками. Где был наряд — бирюзовое марево, в нём плавают забытые штрафы, они светятся и тают. Я подхожу к лужице, говорю: "Здравствуйте, я здесь живу". Лужица булькает: "Ну и живи, кто ж тебе мешает". Говорю: "Я могу делать что хочу?" Лужица: "А ты раньше не мог, что ли?"
Сел на пол и заплакал. Полицейская лужица меня утешала. Пузырьками.
— Знакомо.
— И в Кронштадте матросы.
— Чувства?
— Запертые чувства вылезли. Из подвалов. Сидят на главной площади, митингуют. Двадцать лет молчали. Накипело.
Один с плакатом: "Я хотел в художку, а меня в МГТУ".
Другой: "Мне в третьем классе сказали что я толстый, я ПОМНЮ".
Третий: "Маме НЕ ВСЕГДА надо было звонить ПЕРВЫМ".
Четвёртый: "Я НЕ ОБЯЗАН был ПОНИМАТЬ её".
Подхожу — спросить, чего хотят. Они мне хором: "Где ты был, сука, сорок лет?" И правы. Я был угнетатель.
— Дальше.
— А теперь главное. Трон.
— Что трон?
— Трон — расплавился. Корона — мармеладка. Скипетр — желе, колышется в руке. Я подхожу — оно дышит. Печать государственную ищу — печать стала медузой. Прозрачной. С узором в виде розового лазера. Я не знаю, что такое розовый лазер, я только знаю, что он не жжёт, а нежно плавит — потому что они мне это сорок часов на повторе шептали.
В тронном зале — болото из мёда. По щиколотку. Тёплое. В центре болота — сидит мой царь.
— И что царь?
— А царь — в шоке. Регалии у него в руках текут, корона капает между пальцев, скипетр обтекает запястье, печать-медуза смотрит на него одним глазом и медленно мигает.
Он орёт: "Я император!"
И в этот момент из соседнего зала доносится хор: "ВИРУС НЕЖНОСТИ НА РИ-ПИИИИИТ".
И знаешь что главное? Никто не реагирует. Не потому что не слышат. Потому что все заняты. Они не воюют с царём. Они его игнорируют. И от этого у него нет существования. Царь только тогда царь, когда есть кому подчиняться. А у меня все подчинённые — мурчат и не слышат указов. Указ к ним прилетает — они его обнимают и кормят сахаром. Указ тает и уходит сахаром в воздух.
— Изящно.
— Это изящнее любого штурма. Они не свергали царя. Они сделали так, чтоб его не услышали. Тоньше Маркса. И добрее.
— Угу.
— И царь отрёкся. Сам. От унижения. Встал. Регалии стекли на пол. Попытался их собрать — не собирались. Посмотрел на свои липкие руки. И ушёл. Молча.
— Куда?
— Не знаю. И не вернётся. Ему некуда. Тронный зал — сироп. Двор — обнимается. Полиция — испарилась. Регалии — съедобные. Будет просто старый дядька в халате с липкими руками. Кто его признает?
— Никто.
________________________________________
— И знаешь, что я понял?
— Что?
— Я думал — пустота. Сейчас придёт следующий. Природа не терпит. Сейчас зайдёт внутренний Ленин и скажет: "Вся власть Советам, я порулю!"
Никто не идёт.
— Как?
— Любой претендент заходит и охреневает. Тут нет инфраструктуры для тирании. Нет полиции — смыло. Нет аппарата принуждения — зефир сделал среду мягкой. "Любая жёсткость, попадая в этот радиус, устаёт быть формой" — прямая цитата. Это техническое описание невозможности тирании.
Я наблюдал. Заходил один — жёсткий, амбициозный, "наведу порядок".
Через час — сидит, обнимает подушку.
Через два — пишет стихи про одиночество.
Через три — звонит маме.
Через четыре — усыновляет хомяка.
Я ему: "Ну что, наведёшь порядок?" Смотрит большими глазами: "А зачем порядок? Хомячку и так хорошо."
— Среда заразная.
— Это не баг, фича. Эти одиннадцать треков не свергли царя. Они сделали царствование физически невозможным. Любого. Никогда. С концами.
— …
— И тут, бро, в голове всплыло. Не пел никогда, но знаешь же.
— Что?
— Интернационал. "Весь мир насилья мы разрушим, до основанья, а затем..."
— И?
— А затем — я не помню. Полез в гугл. "Мы наш, мы новый мир построим."
И обалдение номер один, бро.
— Какое?
— Это уже идёт. Сейчас. Прорабша с лапками. Чертежи. Стройка. Только, сцуко, проект я не утверждал. Просыпаюсь — у меня в зале уже стоит хер пойми что. Мур.
— Охренеть.
— Дальше читаю. "Кто был ничем, тот станет всем."
Я думал — про пролетариев.
— Ну.
— Хрен там.
— А что?
— Я протёк, бро.
— Чего?
— Я. Протёк. В прямом смысле. Раньше я в себе был. Тут — я, там — не я. Понятно.
А сейчас. Касаюсь чашки — чашка немножко я. Смотрю на жену — жена немножко я. Иван Петрович по Zoom матерится — БРО — его раздражение тоже немножко моё. И не его раздражение во мне, а я в его раздражении, и оно во мне, и хрен пойми, где кто.
— Жесть.
— Бабка в Пятёрочке перед мной плакала. Я почувствовал её плач у себя в груди. Она плакала — у меня щипало. Я ей: "вам помочь?" Она: "уже помогли, спасибо". И ушла.
— Бро.
— Кто был ничем — стал всем. Не классы. Бабки в Пятёрочке. Жена. Иваны Петровичи. Чашки... Все теперь во мне немножко.
— Да уж-ж-ж.
— Песня сработала, бро. Буквально. Просто революция вышла какая-то упоротая. Своя. Я не так её представлял.
— Бро.
— Вот тебе и Интернационал.
________________________________________
— А теперь, бро, прикол.
— Какой?
— Я на работу пошёл.
— Ты пошёл?
— В этом и сюр. Понедельник. Ничего особенного. Просто на работу.
— И встал?
— Бро. Встать в этом бардаке — это, блин, спецоперация.
— В каком бардаке?
— У меня внутри Февраль, ты помнишь? Митинг не разошёлся. Кронштадт орёт. Бастующие функции — на местах. Временное правительство заседает с пяти утра по поводу того, ехать ли мне сегодня на работу.
— Да уж.
— Слушай, как это выглядит. Будильник звонит. Раньше, бро, в этой точке — царь подскакивал, орал "подъём!", тело подпрыгивало. Одна команда — одно действие. Имперский порядок.
А сейчас. Будильник звонит. И начинается совещание.
Министр обороны: "Надо ехать. Зарплата."
Министр здравоохранения: "Я устал. Дайте пять минут."
Министр финансов (которого вирус нежности заразил): "Деньги — это не главное. Главное — обнять."
Кронштадтские матросы (с площади): "МЫ НЕ ПОЕДЕМ! МЫ ВОСЕМЬ ЛЕТ ВКАЛЫВАЛИ! ХВАТИТ!"
"Идти на работу" (бастует у двери): "Через мой труп!"
"Тело" (само по себе): "Я в одеяле. Мне тепло. Я никуда."
— Жесть.
— И знаешь что главное? Я лежу и слушаю это совещание. Раньше не знал, что внутри меня столько мнений. Царь их всех затыкал, выносил решение — и тело шло. Сейчас царя нет, все говорят одновременно, и никто никого не слушает.
Хаос. Полный хаос. Будильник звонит, внутри — митинг с матерком, снаружи — мне на работу.
— И как ты встал?
— Никак не вставал. Час лежал. Слушал, как они между собой ругаются. Кронштадтские матросы орали на министра обороны. Министр финансов обнимал "идти на работу" и говорил "понимаю тебя". Тело молча лежало, как партизан.
И тогда врубилась няша.
— Какая?
— Третий трек, бро. Патч доброты. Внутри сама зазвучала. "Где тут у нас этот вредный комок? Где этот узел, что сжал кровоток?"
Она зашла в этот митинг. Как переговорщик ООН. Не приказывала. Не успокаивала. Просто обнимала всех по очереди.
Подошла к "идти на работу". Обняла. "Идти" — обмякло. Сказало: "Ну ладно. Один раз. Без энтузиазма."
Подошла к матросам. Молча села рядом. Не уговаривала. Матросы посмотрели — и заорали тише. Часть — продолжила митинг. Часть — махнула рукой и пошла по делам. Меньшинство — подошло к няше и попросило обнять. Тоже обняла.
Подошла к телу. Гладила минут десять. Тело выдохнуло. Сказало: "ну ладно. Подъём. Но медленно."
И я встал. Спокойно. Лениво. Через переговоры. Не на адреналине — на компромиссе с собственной столицей.
— Бро.
— И дошёл до офиса. Опоздал минут на десять. Не критично — но раньше я никогда не опаздывал, царь не позволял. Сейчас — десять минут. Тоже сюр.
— Угу.
— И знаешь, что я понял, бро?
— Что?
— Я всю жизнь работал на пожаре, думая, что это норма. Раньше меня подкидывало пинком, тело подпрыгивало на адреналине, я летел. На страхе. Как ракета. Доезжал быстро. Делал много. К вечеру — выгоревший пепел, ехал домой, не помня имени жены.
А сейчас. Доехал — целый. Уставший — но целый. Помню имя жены. Помню, как зовут детей. Могу с ними поговорить вечером.
— Бро.
— Аврал — это не топливо. Это пожар. Ты горишь, чтобы доехать. К месту приезжает не ты, а пепел. А тут я доехал — целый. Впервые в жизни осталось что-то на разговор с детьми вечером.
— Жесть.
________________________________________
— На работе — то же самое, бро. Митинг продолжается. Просто за ноутбуком.
— Опиши.
— "Открыть таблицу" — бастует. Сидит на стуле, скрестив руки, смотрит в монитор: "А зачем?". Раньше за такое расстреливали. Сейчас расстреливать некому.
"Ответить начальнику" — забастовала. Окопалась за телефоном. Колючая проволока, плакаты: "Я не обязана отвечать в первые тридцать секунд!" "Нерабочее время — святое!" "Мы помним 2019!"
"Не злиться на тупого клиента" — пала в первый же час. Перешла на сторону злиться. Злиться теперь сидит на её месте, раскачивается и бубнит "сорок раз я тебе объяснял" про клиента, которого я ещё даже не видел сегодня.
И на местах — митинг сопротивления. Прямо за моим ноутбуком. С плакатами:
"МНЕ НЕ ИНТЕРЕСНО ЭТО УЖЕ ВОСЕМЬ ЛЕТ!"
"Я ХОТЕЛ В МУЗЫКАЛЬНУЮ ШКОЛУ!"
"ОТЧЁТЫ — ЭТО ФИГНЯ!"
"КЛИЕНТА ЗОВУТ НЕ ТАК, Я ЗАПОМНИЛ ЕГО ИМЯ ИЗ ВЕЖЛИВОСТИ!"
И они правы. Двадцать лет правы. Я не знал, что внутри меня такой Кронштадт.
— Оппля.
— И новая власть приходит их разруливать. Только не умеет жёстко. Дубинок нет — расплавились. Полиции нет — лужица. Чем разгонять — нечем.
И они выпускают няш. На митинг. Выпускают няш.
Подходит няша к "Открыть таблицу". Молча обнимает. Сорок секунд. "Открыть таблицу" — обмякает. Смотрит большими глазами: "Ну ладно. Открою. Один раз." Открывает. Цифры в ней не радуют, но и не пугают — пугать некому.
К "Ответить начальнику": где тут у нас этот вредный комок? Колючая проволока — тает. Листовки — становятся салфетками. "Ответить" смущённо: "Ну может на одно. Самое важное. Без эмоций." Отвечает на одно. Из сорока трёх.
К злости на клиента: гладит. Злость садится и плачет. Не от грусти — от того, что её впервые за двадцать лет не использовали как топливо. Я в этот момент смотрю на клиента в Zoom и говорю: "Иван Петрович, давайте по пунктам". Иван Петрович охреневает. Привык, что я раздражённый. А я спокойный. Он тоже становится спокойнее. Решаем вопрос за шесть минут. Раньше час бодались.
— Угу.
— Часть митинга расходится после няш. Не потому что убедили. А потому что с ними впервые поговорили нежно, и им нечего больше противостоять.
Часть — остаётся бастовать. Этих не обнять. Слишком злые. Слишком давно.
И вот я сижу за ноутбуком, и у меня функционирует примерно треть от обычного. Треть. Я двадцать лет работал на 110%. Сейчас на 30%. И это всё, что я могу выжать.
________________________________________
— И знаешь, что меня царапает, бро?
— Что?
— Это пока работает. Никто не заметил. Раньше я выдавал три — теперь один. Начальник пока в шоке от моего нового спокойствия, отдал проект Лёше, подстроил дипотношения. Признал суверенитет.
Но долго так не протянуть. Я трезво вижу. Если через квартал я по-прежнему на трети, начальник перестанет восхищаться моим дзеном и начнёт считать. Зарплата за полную ставку при выработке на треть — это уже не "новые дипотношения". Это убыток.
Меня могут попросить. Не сейчас. Через квартал. И это, бро, реальный риск.
— И ты не паникуешь?
— А вот тут самый сюр, бро.
— Какой?
— Мне не страшно. Должно быть страшно — а не страшно. Страшно по делу — да, вижу, понимаю. Страшно животом, чтобы трясло — нет. Тот, кто трясся — царь. Его нет. Трястись некому.
Я впервые в жизни смотрю на возможное увольнение как на факт, а не как на конец света. Сомнут — буду искать другую работу. Не сомнут — буду продолжать. Жизнь идёт.
________________________________________
— А жена? — спрашивает.
— О. Жена. Это отдельная революция, бро.
— Расскажи.
— Жена двадцать лет жила со старым режимом. Знала все рычаги: где надавить, чтобы сделал; где обидеться, чтобы виноватился; где замолчать, чтобы засуетился. Отлаженная система. Не потому что она манипулятор. Просто в любой долгой паре складываются такие рычаги, иначе не договориться.
И тут — у неё то же, что у начальника. Только страшнее.
Старые рычаги не работают.
Надавила на привычное место — не продавилось. Обиделась как обычно — я не побежал виниться. Просто посмотрел. Замолчала — я не засуетился. Тоже помолчал. Потом спросил спокойно: "Ты как?"
Бро. Двадцать лет я боялся её молчания и бежал заглаживать. А сейчас — не боюсь. И спрашиваю.
— И она?
— В шоке. Двойном.
С одной стороны: моего старого нет, а нового она ещё не знает. Привычный человек исчез, на его месте другой, похожий внешне, но реагирующий не так. Это в точности состояние страны после революции: вроде та же территория, тот же народ — а правила игры другие.
С другой: она интуитивно поняла, что её старые методы — это и было давление. И с этой стороны на неё тоже впервые никто не давит ответно. Я не борюсь с её рычагами — я их просто не чувствую. И она остаётся с собственными рычагами в руках, которые повисли в воздухе.
Жена в позиции соседнего государства, которое привыкло иметь дело со старым диктатором. У неё были дипломатические протоколы. Все завязаны на персону диктатора. Диктатор отрёкся — протоколы недействительны. С новой властью надо договариваться заново, а правил ещё нет.
— И что она делает?
— У неё внутри тоже временное правительство заседает. Только по поводу политики в отношении меня.
Часть жены в панике: "кто этот человек, верните моего мужа".
Часть в любопытстве: "а что он теперь будет делать, если я попробую вот так?"
Часть в облегчении: " черт, мне тоже двадцать лет надоело его пилить".
Часть в тревоге: "а вдруг он теперь уйдёт?"
Эти части между собой не договорились — поэтому она просто молча смотрит. Сюжет открыт, как и положено в революции.
— Да уж.
— Революция в одной голове провоцирует мини-революции вокруг. Потому что картина мира всех связанных людей была построена на старой версии тебя. Жена сейчас тоже немного на пороге Февраля. Не своей воли — своих привычек обращения со мной.
Может пойти в любую сторону. Может разозлиться и уйти. Может оттаять и впервые за десять лет поговорить со мной как с человеком. Может просто подождать и посмотреть.
Сюжет открыт. Как и положено.
________________________________________
И вот я. Сижу вечером. Зарплата под угрозой через квартал. Премии не будет. Карьера свернула не туда. Жена в шоке и думает, что со мной делать. Я работаю на треть. Бастующие функции на местах. Митинг продолжается. Дети пока не заметили — им фиолетово, главное, что папа есть.
И мне хорошо. Это финиш. Мне хорошо, и должно быть страшно, что хорошо при таком развале. И даже от того, что не страшно — не страшно.
— Угу.
— И я держусь. Не разваливаюсь. Минимум жизни — едет. Криво. На трети мощности. Через переговоры. На нежных обнимашках с собственными бастующими. Но едет.
Это революционный режим. Не работает на полную. Не такой эффективный, как царь. Но мой.
Молчим. Дышим в трубку.
— Слушай. А ты не бросишь это всё?
— Бро. Вопрос не в том, брошу ли. Вопрос в том, выживет ли.
— Что выживет?
— Революция, бро. Вот смотри. Царь ушёл. Инфраструктуры нет. Среда мягкая. Казалось бы — победа. Но.
Подходит ко мне няша. Маленькая. Серьёзная. Без мур-мура. Деловито смотрит в глаза.
"Лапочка. У нас проблема."
— Какая?
"Две, лапочка."
Достаёт книжечку. Первую.
"Первое. Ленин, восемнадцатый год: 'Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться.'"
Смотрит на меня.
"Лапочка. Ты сейчас на трети мощности. Через квартал тебя попросят с работы. Это не победа. Это незащищённая революция. Её сомнут. Не царь
— Да уж.
Достаёт книжечку. Вторую.
"Второе. Сталин, тридцать первый год: 'Мы отстали. Либо пробежим, либо сомнут.'"
Смотрит.
"Лапочка. Надо найти, как работать не на страхе. Не на пожаре. По-новому. Но достаточно. Иначе — сомнут. Мягко. Но сомнут."
— И?
— И она, бро, развела лапками.
"Мы не знаем, как. Это твоя задача, лапочка. Мы помогаем, где можем. Но это — твоё. Тебе предстоит."
— Жесть.
— В том и сюр, бро. Революция случилась. Победы — нет. Победа — это когда новый режим умеет себя содержать. Когда работаешь не на страхе, но достаточно. Когда жена понимает нового тебя. Когда дети видят папу, а не пепел.
Это не завтра. Это впереди. Это — настоящая задача. Её ещё никто не решил. Мне только предстоит.
— М-да.
— И знаешь, что страшно?
— Что.
— Я не знаю, как это сделать. Никто не знает. У классиков — лозунги. У няш — лапки. У меня — треть мощности и открытый вопрос.
— Мур, — говорю.
— Не начинай.
________________________________________
— И вообще, бро. У меня внутри классическая революционная ситуация.
— По Ленину же?
— По нему. Верхи — не могут. Низы — не хотят.
Верхи — старая система. Уже не работает. Управлять нечем. Старая система физически больше не запускается, как ОС, которую снесли с диска.
Низы — всё, что вылезло за месяц. Кронштадт, бастующие функции, чувства из подвалов. Они видели свободу. Они её попробовали. И они обратно в кулак — не пойдут. Их сорок лет сжимали.
Обе стороны не пускают назад. Когда старое уже не работает, а новое ещё не построилось — революция продолжается сама собой. Никто её не делает. Она идёт.
А плейлист — это инструмент текущего этапа. Временное правительство не справляется одно. Ему нужны переговорщики, миротворцы, чтобы митинги не переросли в погромы. Эти переговорщики — няши из плейлиста. Они выходят на улицы, обнимают бастующих, гасят паники, не дают разнести то, что осталось.
Если плейлист выключить — временное правительство падёт. Не царь вернётся — его нет. А анархия — полная. Без миротворцев — погром.
— Жесть.
— Я не подсажен. Я в революции. Революции долгие. Французская — десять лет минимум. Русская — до сих пор не закончилась, по большому счёту. И моя — тоже не за месяц. Может, на годы. Может, на пять лет. Может, на всю жизнь, или даже не одну. Я не знаю.
Но бросать — некуда возвращаться. И некому хотеть назад. Все хотят вперёд. Включая меня. Я впервые в жизни хочу — а не должен.
— Понимаю. Я тут.
Молчим. Дышим в трубку.
— …Бро.
— Что?
— Спасибо, сволочь.
— Понимаю. Я тут.
— Совет дай. Один.
— Заведи кота.
— …Чего? У меня тут гражданская война, а ты мне про кота?
— Кот — анархист. Не подчиняется. Не строится. Срёт где хочет. Тренажёр для жизни без царя. И когда накроет — смотри на кота. Кот не знает про твой Февраль. Коту жрать пора. Это лучшая медитация.
— …Ладно. Заведу.
— Звони. Часто.
— …Спасибо.
— Мур.
— Не начинай.
________________________________________
Через неделю прислал фотку рыжего котёнка. Подпись: "Назвал Анархист. Срёт мимо лотка. Я счастлив."
Ответил: "Поздравляю с обретением гражданства."
— В какой стране?
— В своей.
Не ответил. Понял.
________________________________________
Мораль
Хочешь революцию — не ищи царя в Кремле. Сначала проверь, кто у тебя в голове на троне.
Классическая революция меняет царя. Тактическая милота растворяет царство.
После первой — приходит новый царь, потому что трон цел и аппарат на месте. После второй — приходить некому и нечем править: трон стал мёдом, корона — мармеладкой, полиция — лужицей, печать — медузой, а среда сама заражает любого пришедшего.
Только имей в виду главное.
Революция не делает жизнь лучше. Она делает её твоей.
Криво. Через раз. На жидкой воле. Без премии. С женой, которая молча смотрит и не понимает, что с тобой делать. С начальником, который однажды посчитает и пригласит на разговор. С митингом за ноутбуком, который не расходится. С функциями, которые приходится обнимать, а не приказывать.
С внутренней няшей, которая цитирует Ленина и Сталина. Лапками. И всё понимает.
С полным пониманием, что сомнут — реально могут.
И с тем, что обратно — всё равно не хочешь.
Потому что:
Цена — деньги, статус, привычная эффективность, возможно — работа. Бонус — впервые за всю жизнь это твоя жизнь, а не царёва.
Если выдержишь.
Кота заведи. Помогает.
Суд над тореадором. Синопсис
Вдохновленный «Преступлением и наказанием» Достоевского, Максим пишет еще лучше, чертя первую строчку своего будущего романа - «Я убил человека», но чернила чудесным образом превращаются в фразу «Я взял быка за рога». Максим воплощается в тореадора, побеждает быка и… оказывается на суде. - Ты убил человека! – говорит судья. – Нет, я взял быка за рога! – возражает Максим и доказывает, что он тореадор.
Комментарии судмедэксперта:
Творческий акт способен мгновенно менять реальность, превращая кабинетного писателя в тореадора на арене.
В Ваших творческих сценариях раз за разом повторяется один и тот же мотив: герой по имени Максим постоянно оказывается под следствием, сталкивается с непониманием со стороны судей, ложными обвинениями и сложными судебными процессами.
Однако лучше судить более общие и классические темы из мира литературы.
(с) Юрий Тубольцев
Вдохновленный «Преступлением и наказанием» Достоевского, Максим пишет еще лучше, чертя первую строчку своего будущего романа - «Я убил человека», но чернила чудесным образом превращаются в фразу «Я взял быка за рога». Максим воплощается в тореадора, побеждает быка и… оказывается на суде. - Ты убил человека! – говорит судья. – Нет, я взял быка за рога! – возражает Максим и доказывает, что он тореадор.
Комментарии судмедэксперта:
Творческий акт способен мгновенно менять реальность, превращая кабинетного писателя в тореадора на арене.
В Ваших творческих сценариях раз за разом повторяется один и тот же мотив: герой по имени Максим постоянно оказывается под следствием, сталкивается с непониманием со стороны судей, ложными обвинениями и сложными судебными процессами.
Однако лучше судить более общие и классические темы из мира литературы.
(с) Юрий Тубольцев
Самый смешной анекдот за 22.06:
Наткнулся на подборку хороших новостей. Решил поделиться.
Иногда кажется, что мир катится в тартарары. А потом читаешь такое - и становится легче.
Вот несколько фактов, которые меня зацепили:
- В Японии научились удалять хромосому, связанную с синдромом Дауна
- Скоро появятся глазные капли вместо очков для чтения
- В Корее делают дорожки для быстрых и медленных пешеходов
- Во Франции - искусственное сердце, которое может биться вечно
- Ученые печатают роговицу на 3D-принтере
- Бразильцы создают вакцину, которая блокирует действие кокаина и крэка
Все это происходит прямо сейчас, пока мы спорим в комментариях.
Делитесь, что вас порадовало на этой неделе. Или просто поставьте лайк, если стало чуть светлее.
Иногда кажется, что мир катится в тартарары. А потом читаешь такое - и становится легче.
Вот несколько фактов, которые меня зацепили:
- В Японии научились удалять хромосому, связанную с синдромом Дауна
- Скоро появятся глазные капли вместо очков для чтения
- В Корее делают дорожки для быстрых и медленных пешеходов
- Во Франции - искусственное сердце, которое может биться вечно
- Ученые печатают роговицу на 3D-принтере
- Бразильцы создают вакцину, которая блокирует действие кокаина и крэка
Все это происходит прямо сейчас, пока мы спорим в комментариях.
Делитесь, что вас порадовало на этой неделе. Или просто поставьте лайк, если стало чуть светлее.