Остальные новые истории

Негодяй как наждак Первопринципа

Я всё чаще ловлю себя на странном, почти неприятном ощущении: будто где-то сидит не один даже негодяй, а целая служба негодяйства, и её задача - сделать так, чтобы человеку было плохо.

Не героически плохо. Не трагически. Не возвышенно.

А мелко, тупо, унизительно плохо.

Чтобы он не мог нормально позвонить близкому человеку. Чтобы он не мог оплатить нужный сервис. Чтобы он не мог спокойно пользоваться тем, что уже давно должно было стать обычной частью жизни. Чтобы в двадцать первом веке, в 2026 году, в эпоху цифровых чудес, человек снова стоял у ворот и ждал, пропустят его или нет.

Карта не проходит. Регион не поддерживается. Сервис недоступен. Звонок срывается. Приложение работает через раз. Платёж отклонён. Доступ ограничен.

И вроде бы всё это объяснимо. Санкции. Политика. Регуляторы. Банки. Платформы. Провайдеры. Безопасность. Комплаенс. Законодательство. Риски.

Каждое слово звучит солидно.

Но человеку от этих солидных слов не легче.

Потому что на человеческом языке всё это переводится очень просто: тебе нельзя.

Не потому, что ты плохой. Не потому, что ты что-то украл. Не потому, что ты кому-то навредил. А потому, что ты оказался не в той точке карты, не с той банковской картой, не с тем номером, не с тем паспортом, не с тем маршрутом сигнала.

И вот тогда начинается главное.

Сначала ты злишься. Потом материшься. Потом пытаешься обойти. Потом ищешь дополнительный узел в цепочке: здесь оплатить, туда перевести, оттуда пополнить, потом через Apple, потом через карту, потом через другой регион, потом через ещё одну прокладку.

И в какой-то момент вдруг наступает тишина.

Не снаружи. Снаружи всё та же грязь.

Тишина наступает внутри.

Ты вдруг понимаешь: а ведь вся эта дрянь вокруг, вся эта техническая, политическая, банковская, платформенная залупа - она не главная.

Она мешает. Да.

Она унижает. Да.

Она ворует время, силы, нервы. Да.

Но она не главная.

Потому что самые главные вещи в жизни - не вещи.

Эта фраза кажется банальной, пока жизнь не вдавит её тебе в грудь.

Пока у тебя всё работает, она звучит как надпись на открытке. Миленько, правильно, никому не больно.

Но когда тебе перекрывают доступ к привычному, когда цифровая цивилизация вдруг показывает тебе не лицо будущего, а морду пограничника, тогда эта фраза начинает звучать иначе.

Самые главные вещи в жизни - не вещи.

Не подписка. Не приложение. Не карта. Не аккаунт. Не платформа. Не устройство. Не статус. Не возможность оплатить очередную удобную кнопку.

Главное - человек.

Главное - голос.

Главное - связь.

Главное - смысл.

Главное - тот, кому ты хочешь дозвониться.

И тут я возвращаюсь к той мысли, которая сначала может показаться почти опасной: а что если за функцией негодяя прячется не сам негодяй?

Не в том смысле, что негодяй прав.

Нет. Негодяй остаётся негодяем. Ложь остаётся ложью. Подлость остаётся подлостью. Власть, которая ломает человека, не становится святой только потому, что кто-то когда-то произнёс: “всякая власть от Бога”.

Вот здесь нужно быть особенно точным.

Если понимать эту фразу тупо, она превращается в оправдание любой мерзости. Украл - власть от Бога. Убил - власть от Бога. Соврал - власть от Бога. Заткнул рот человеку - власть от Бога. Отнял у него жизнь, голос, труд, достоинство - власть от Бога.

Нет.

Так не пойдёт.

Власть может быть попущена Богом, но это не значит, что она благословлена Богом.

Между “попущена” и “благословлена” лежит пропасть.

Болезнь тоже может быть попущена. Но это не значит, что болезнь свята.

Палач может быть допущен в историю. Но это не значит, что палач праведен.

Негодяй может оказаться инструментом. Но это не значит, что он перестал быть негодяем.

И вот здесь открывается самый неприятный и самый сильный слой.

Возможно, негодяй нужен не как учитель, а как наждак.

Не как пророк, а как грубая поверхность.

Не как носитель истины, а как сопротивление, об которое человек проверяет, что в нём настоящее.

Наждак не святой. Наждак неприятен. Он царапает, снимает верхний слой, портит гладкость, вызывает злость. Но если под краской есть металл, наждак покажет металл. Если под блеском была ржавчина, наждак покажет ржавчину.

И тогда весь этот мерзкий, мелочный, цифровой, политический, банковский, бюрократический ад начинает выполнять неожиданную функцию.

Он сдирает с человека иллюзию.

Иллюзию, что свобода - это доступ к сервисам.

Иллюзию, что связь - это приложение.

Иллюзию, что цивилизация - это удобная оплата.

Иллюзию, что современный мир стал человечнее только потому, что у него появились красивые экраны.

Нет. Не стал.

Он просто научился улыбаться интерфейсом.

А за интерфейсом всё те же ворота. Всё те же охранники. Всё те же списки. Всё те же “вам нельзя”. Всё та же власть над человеком, только теперь она не всегда носит сапоги. Иногда она приходит в виде маленькой надписи: “payment failed”.

И это почти смешно, если бы не было так мерзко.

Я думаю о Ленине, Сталине и Путине не как историк, который хочет доказать мистику через фамилии. Нет. Это было бы дешево.

Ленин - псевдоним.

Сталин - псевдоним.

Путин - фамилия.

Но сам этот звуковой ряд, эта странная плотность, это попадание в один тёмный паз русской истории - слишком выразительно, чтобы не заметить его как символ.

Будто история России снова и снова рождает не просто правителей, а маски власти. И каждая маска говорит человеку одно и то же: терпи, подчиняйся, объясняй себе происходящее великими словами.

Революция.

Государство.

Порядок.

Победа.

Безопасность.

Стабильность.

Величие.

Но за этими словами слишком часто оказывается всё тот же человек, которому нельзя жить просто. Нельзя говорить просто. Нельзя думать просто. Нельзя любить просто. Нельзя позвонить просто. Нельзя оплатить просто.

И тогда внутри рождается уже не политическая мысль, а более глубокая.

Если всё это вокруг так хрупко, так лживо, так зависимо от чужих решений, значит, нельзя отдавать этому центр своей жизни.

Нельзя.

Потому что всё, что может быть заблокировано чужим распоряжением, не может быть твоим Богом.

Сервис могут отключить.

Карту могут заблокировать.

Границу могут закрыть.

Платформу могут запретить.

Связь могут испортить.

Аккаунт могут заморозить.

Но если вместе с этим у человека отнимается весь смысл жизни, значит, он сам заранее положил своё сердце не туда.

Вот в чём удар.

Негодяй думает, что он управляет человеком, когда перекрывает ему внешние ходы.

А на самом деле он может, сам того не желая, вернуть человеку главный вопрос:

что во мне останется, если у меня отнять удобство?

Что во мне останется, если мне не дадут доступа?

Что во мне останется, если я не смогу купить, скачать, подключиться, подтвердить, доказать, войти?

Если ничего не останется - значит, я давно был пуст.

Если останется голос - значит, я жив.

Если останется любовь - значит, я человек.

Если останется мера - значит, меня ещё не купили.

Если останется милосердие - значит, зло не успело сделать меня своим отражением.

И вот тогда я начинаю понимать: возможно, Замысел не в том, чтобы мир был удобным.

Возможно, Замысел в том, чтобы человек проснулся.

Не обязательно через красоту. Иногда через унижение.

Не обязательно через музыку. Иногда через сбой связи.

Не обязательно через храм. Иногда через невозможность оплатить подписку.

Потому что Первопринцип, если Он есть, не обязан приходить в той форме, которую мы считаем приличной. Он может открыться через свет. А может - через грязь, когда грязь вдруг перестаёт быть просто грязью и становится зеркалом.

Но это не делает грязь святой.

Это важно.

Я не собираюсь целовать цепь только потому, что через неё понял цену свободы.

Я не собираюсь благодарить палача только потому, что через него понял цену милосердия.

Я не собираюсь оправдывать негодяя только потому, что его мерзость помогла мне увидеть главное.

Негодяй не становится Богом.

Но Бог, Первопринцип, Источник, как ни назови это высшее начало, может использовать даже негодяя против самого негодяя.

Вот в чём высшая ирония.

Он хотел сделать человека меньше.

А человек вдруг понял, что он больше своих обстоятельств.

Он хотел загнать человека в клетку.

А человек вдруг увидел, что главная клетка была внутри - в зависимости от вещей, статусов, сервисов, разрешений.

Он хотел унизить.

А в человеке поднялось достоинство.

Он хотел отрезать связь.

А человек понял, что настоящая связь глубже любого канала.

Он хотел доказать свою власть.

А доказал только то, что никакая земная власть не является небом.

И тогда я говорю себе: да, вокруг много дерьма.

Да, оно реально.

Да, оно мешает жить.

Да, оно имеет фамилии, должности, инструкции, платформы, банки, ведомства, сервера и протоколы.

Но оно не имеет последнего слова.

Последнее слово не у негодяя.

Последнее слово не у власти.

Последнее слово не у банка.

Последнее слово не у платформы.

Последнее слово не у цифрового пограничника, который решил, что мне нельзя.

Последнее слово там, где человек остаётся человеком.

И если вся эта дрянь нужна была только для того, чтобы я наконец понял это не умом, а нутром, значит, даже она не прошла зря.

Пусть негодяй думает, что он хозяин.

Пусть власть думает, что она небо.

Пусть система думает, что она мир.

Я уже вижу: это не небо, не мир и не Бог.

Это всего лишь наждак.

А наждак страшен только тому, кто весь состоит из краски.

С Любовью, Борис Ордынский.

Военный парад без военной техники это как марш пустых кастрюль. Однако шествие военных девушек в белых мини-юбках сразу превращает казенное действо в мюзик-холл.

Сегодня расскажу про первое мая, так сказать праздник всех пролетариев-это те кто пролетает мимо благ и хорошей жизни, но не мимо бесконечного труда,
во славу и для наступления светлого будущего, которое у партноменклатуры давно наступило и оно пользовалось благами на полную катушку,
имея персональную машину и квартиру с дачей и охраной, спецмагазины,где было всё, в отличии от прилавков для пролетариата по которым среди банок с
березовым и томатным соком гуляет сквознячок. Рабочий класс вовсе не был элитой, как об этом бесконечно болтали по телевизору, который звали ящиком,
по причине его размера и веса в пол центнера и радио, где славили радость большого труда.
Праздновать 1 мая начали после того, как Парижский конгресс объявил эту дату Днём солидарности рабочих всего мира. То есть отмечали буржуйский праздник.
В СССР отмечали многолюдными демонстрациями,
главная из которых проходила на Красной площади в Москве. В других населённых пунктах страны организовывали шествия и митинги,
на которых выступали местные партийные и хозяйственные руководители. В столице его участникам через громкоговорители
рассказывали о планах партии и правительства, о передовиках производства и международной обстановке. Звучали лозунги и первомайские призывы ЦК КПСС,
вроде таких: "Трудящиеся Советского Союза! Шире развёртывайте социалистическое соревнование! или Братский привет рабочему классу капиталистических стран!"
Увлекательный аттракцион для стада, не вдупляющеего что они рабы. Патриции или партийцы стояли на трибуне , наблюдая как верноподданные в
убогой одежде и красными от выпитого лицами кричат ура, многие даже искренне. Не пойти на демонстрацию тупости,
было нельзя, затаскают по партактивам, лишат премии и поставят на вид.
Рабы , несли лики вождей и знамена похожие на хоругви. Прямо крестный ход.
Эти ритуальные действа отторжения у совков не вызывали, ибо советское руководство заботу о подданных всё же проявляло. Накануне праздников старалось подбросить
в магазины дефицит. На пути шествия демонстрации нередко расставляли накрытые столы с водкой, коньяком, вином, пивом, минералкой и бутербродами.
Так сказать и хлеба и зрелищ. То что народ после переворота 1917 года пролетариат получил ошейники и цепи вместо земли крестьянам, а заводов рабочим
никто почти не понял и до сих пор пожилые жители совдепии рыдают по крепкой руке и хотят назад, в СССР, туда где на демонстрации бесплатно наливают.
Любимое слово совков- бесплатно.