История №1637116

«Дело святое»: рассказ о том, как казак Ермолова уму-разуму учил

Осень 1805 года, Австрия, накануне Аустерлица.

Молодой генерал Алексей Петрович Ермолов, командир конно-артиллерийской роты, был человеком горячим. Как говорится, заводился с пол оборота. В тот день он выехал вперёд, к самым передовым постам, и, увидев французских офицеров, начал их задирать. На смеси французского и русского, с крепкими выражениями, которые в приличном обществе не повторяют.

Французы отвечали тем же. Перепалка грозила перерасти в дуэль на глазах у двух армий.

И тут к Ермолову подъехал пожилой донской казак. Лицо обветренное, борода седая, взгляд спокойный, как у человека, который видел больше, чем Ермолов успел прочитать.

— Ваше превосходительство, — сказал казак негромко. — Ты бы поберёгся. Дело святое. На сражении твори молитву да читай: «Живый в помощи Всевышнего». Срамным же словом не бранись и чёрного имени не называй. За Царя умирать не бойся, не закрывай своего лица. За сие нам венцы светлые.

Ермолов замолчал. Не потому, что испугался. Потому что слова эти вошли в него, как пуля в мягкое — глубоко и навсегда. Он запомнил их на всю жизнь. И позже, в «Записках», сам признавался: урок простого казака оказался сильнее всех академий.

───

Часть II. «Цивилизованные гости»

А через семь лет, в 1812 году, Ермолов и Денис Давыдов увидели то, что заставило их забыть о былых теософских дискуссиях. Французы пришли на Русскую землю. И вели они себя не как «просвещённая нация», а как орда.

По мере отступления дисциплина в «Великой армии» падала. Голодные, озлобленные солдаты, у которых за спиной были десятки проигранных сражений, срывались на мирных жителях. Грабежи и мародёрство стали нормой. Насилие над женщинами — обыденностью. Осквернение церквей — развлечением. В православных храмах устраивали конюшни и склады.

Один случай особенно врезался в память.

Давыдов в «Дневнике партизанских действий» описал, как французские мародёры ворвались в деревню. Крестьяне, спасаясь, укрылись в православном храме. Женщины, старики, дети. Они молились и ждали чуда.

Французы ворвались и туда. Пьяные, озлобленные, они не видели перед собой ни святыни, ни детей. Для них это были просто «русские туземцы». Один из солдат схватил девочку лет двенадцати. И, глумясь, попытался лишить её невинности тесаком. Не ради насилия — ради ещё большего унижения. Чтобы надругаться над самим естеством, над верой, над народом.

Крик девочки, плач матерей, гогот французов под сводами храма — всё это смешалось в один страшный миг.

И в этот момент в храм ворвались казаки.

Они не стали спрашивать, кто прав, кто виноват. Они видели всё. И они сделали то, что должны были сделать. Все французы, находившиеся в храме, были убиты на месте. Ни один не ушёл.

Девочку спасли. Она выжила. Но то, что она пережила, осталось с ней навсегда. И такие истории были не единичны. Они повторялись в десятках деревень. Именно эти зверства породили ту тотальную партизанскую войну, которую французы потом назовут «варварством», забывая, кто её начал.

───

Часть III. «И... б[ыд]то пачкает царями!»

А ведь Давыдов предупреждал. Ещё в 1803 году, за девять лет до нашествия, он написал басню «Голова и Ноги» — дерзкую, злую, беспощадную. В ней он высмеял самодержавие и лично Наполеона, который к тому времени уже перекраивал Европу, свергал старые династии и сажал на троны своих братьев и маршалов.

Вот эти строки:


«...А наш Бонапарте (прости мне, боже, грех!),
И перед богом и пред нами,
Он в год съедает по сту тысяч человек, —
И... б[ыд]то пачкает царями!»

Слово «быдто» — устаревшая форма «будто». Но в контексте гусарской поэзии и рукописных списков это был прозрачный намёк. Читалось это так: Наполеон уничтожает людей сотнями тысяч — и глумится над королями, как над чем-то презренным. А в некоторых списках прямо стояло: «серет королями!»

За эту басню молодого кавалергарда исключили из гвардии и перевели в провинциальный Белорусский гусарский полк. Но Давыдов не жалел. Именно в ссылке он встретил своего наставника — легендарного бретера и гуляку поручика Бурцева, который сделал из него настоящего гусара. И именно там, в глуши, он понял: слово — тоже оружие. И иногда оно бьёт больнее сабли.

───

Часть IV. Гродно: блеф, вино и песни

А в декабре 1812 года произошёл случай, который вошёл в историю как пример гусарской дипломатии. Остатки наполеоновской армии спешно покидали Россию. На пути русских войск лежал хорошо укреплённый Гродно.

Первым к городу подошёл крупный отряд графа Ожаровского. Граф, как придворный человек, официально и пафосно предложил австрийцам капитулировать. Барон Фрелих ответил решительным отказом. Ожаровский отступил, доложив Кутузову, что австрийцы не сдаются.

Следом за ним к Гродно подошёл Денис Давыдов со своей «летучей партией» — всего несколько сотен казаков и гусар. Против четырёх тысяч солдат с тридцатью орудиями. Штурмовать — самоубийство. Давыдов решил действовать наглостью.

Он приказал казакам рассредоточиться на холмах в виду города, беспрестанно двигаться, поднимать пыль и разводить бесчисленное количество костров. Создавалась иллюзия, что к Гродно подошёл гигантский русский авангард. Затем отправил парламентёра с дерзким посланием: если австрийцы не сдадут город немедленно, Гродно будет стёрт с лица земли.

Австрийцы поверили. Более того, они не горели желанием погибать за Наполеона на исходе проигранной кампании. Парламентёры Давыдова нашли общий язык с венгерскими гусарами. Как писал позже Ермолов, «раздался звук стаканов между венгерскими гусарами, и при хвале отечественному напитку, рука в руку, в знак приязни» было заключено соглашение.

9 декабря 1812 года австрийские войска добровольно оставили Гродно. Город был спасён, а русская армия получила колоссальные трофеи: склады с продовольствием и фуражом, освобождение 467 русских солдат и 14 раненых офицеров, а также 661 тяжелораненый и больной солдат наполеоновской коалиции сдался в плен.

Кутузов получил два рапорта: от Ожаровского — что Гродно взять невозможно, и от Давыдова — что Гродно уже занят, а ключи от города у него в кармане.

───

Часть V. Фигнер и его «сатанизм»

Среди партизанских командиров был человек, чьё имя французы произносили с ужасом. Александр Фигнер. Молодой, 26 лет, артиллерист, разведчик, диверсант. Он не брал пленных. Тех, кого заставали за мародёрством и насилием, расстреливали на месте.

Давыдов, человек чести и воинского устава, в мемуарах называл характер Фигнера «сатаническим». Он осуждал его методы. Но тут же признавал: в той войне жестокость Фигнера была оправдана и находила отклик у крестьян. Для них он был не палачом, а защитником. Единственным, кто приходил на помощь, когда французы жгли деревни и насиловали их жён и дочерей.

И это — страшная правда войны. Когда враг ведёт себя как зверь, кто-то должен ответить ему тем же. Фигнер ответил. И погиб в 1813 году, не успев написать мемуаров. Его оправдали те, кто выжил. И те, кто видел, что творили «цивилизованные гости» на русской земле.

───

Часть VI. Слово казака

Вспоминая тот давний урок под Аустерлицем, Ермолов, вероятно, думал: казак был прав. Дело святое — защищать Родину. Но брань — не для святого дела. И чёрное имя — не для русского воина.

А французы, которые считали себя просвещённой нацией, пришли учить нас «цивилизации». И оставили после себя пепелища, изнасилованных женщин, изувеченных детей и поруганные храмы.

Кто же тогда варвар?

───

По материалам «Дневника партизанских действий 1812 года» Д. В. Давыдова, «Записок» А. П. Ермолова и воспоминаний современников.

На фото– российский "дембель" с пехотным тесаком образца 1848 года.
Мастерская Теофила Боретти в Варшаве.
_____________