История №1635925

Я плохо знаю советские фильмы. Да и откуда? Русским я считаю себя только благодаря Достоевскому: он убедил меня, что чувство вины вполне заменяет паспорт.
Недавно я обнаружил тайное общество. Его члены узнают друг друга по отдельным фразам. Один говорит: «Птичку жалко». Второй смеётся. Я спрашиваю: «А что с ней случилось?» На меня смотрят как на Раскольникова. Я уже готов признаться в убийстве, хотя о птичке впервые услышал минуту назад.
Благодаря Фёдору Михайловичу я хорошо знаю, как вести себя, если убил старуху: бродить по городу, мучиться, признаться, пойти на каторгу. Но никто не объяснил, что делать, если не узнал цитату из «Бриллиантовой руки».
Пока всё развивается по той же схеме. Каторгу мне назначили приятели-эмигранты на пятницу: будем смотреть советские комедии вместе, с остановкой после каждой реплики. Я честно попытался.
В «Операции „Ы“» Шурик принялся бить Федю розгами. Мои друзья засмеялись ещё до первого удара: они знали, что сейчас будет. Я спросил, зачем бить Федю.
Они хором: «Надо, Федя, надо!»
Я попросил не останавливать фильм после этой реплики. Хотел узнать, появится ли у Феди адвокат. Адвокат не появился, а Федя встал на путь исправления. Я тоже встал и направился к выходу.
Вдогонку мне крикнули что-то про отряд и бойца.
Теперь, когда меня спрашивают, что мне больше нравится — «Кавказская пшеница» или «Новые приключения Шурика», я смеюсь вместе с ними, хотя ещё не смотрел ни того ни другого.
После Чехова я усвоил: если все смеются, а я не понимаю почему, значит, это русская комедия.
Долгое время я считал, что знаю русский язык. Однажды сказал знакомому, что опаздываю на автобус. Он посмотрел мне в глаза и произнёс:
— Меня терзают смутные сомнения.
Я спросил, какие именно. Он ждал, что я засмеюсь. Я ждал ответа. Автобус не ждал никого. Мы оба остались на остановке: он — с цитатой, я — с сомнениями в его адекватности.
Я думал, что так изучают Библию. Но Библию хотя бы разрешают толковать. Здесь всё гораздо строже. Однажды я сказал: «Наши люди за хлебом на такси не ездят» — и на меня посмотрели так, будто я самовольно дописал одиннадцатую заповедь.
Я купил блокнот и разделил его на три столбца: цитата, фильм, подходящий случай. Первые два мне заполнили за вечер. С третьим было труднее. «Огласите весь список, пожалуйста» требовало списка. Кроме списка Шиндлера и для магазина «Товары со скидкой», других списков я не знал.
«Людк, а Людк!» требовало Люду. Люда была у моего приятеля, но они развелись, и звонить ей ради цитаты казалось жестоким даже такому цинику, как я.
Первый удобный случай представился за ужином. Жена моего русского соседа подала заливную рыбу.
И тут у меня всё совпало:
— Какая гадость эта ваша заливная рыба!
Но почему-то хозяйка обиделась, и мне пришлось сказать «шютка-юмор» и попросить ещё кусочек этой гадости.
К концу вечера я понял, зачем нужны цитаты. Когда говоришь своими словами, тебя могут спросить, что ты имеешь в виду. А здесь почему-то всем сразу всё понятно без споров о мнениях.
Недавно меня попросили произнести тост. Я встал и тоже решил блеснуть цитатой.
— За зло! Благодаря ему всё крутится.
Все замерли.
— Откуда это? — поинтересовался самый любопытный.
— Вуди Аллен. «Разбирая Гарри».
— Не наше.
— Аллен?
— Кино.
— А зло? — спросил я.
Он оглядел присутствующих. Похоже, им было всё равно, за что пить.
— Зло как раз наше. Выпьем!