История №1602706

На съемках "Собачьего сердца" работала моя подруга, она, помимо прочего, и рассказала.
Петербуржцы все знают Дом страхового общества "Россия" на Моховой, с роскошным курдонером и коваными воротами. Как раз он и фигурировал в качестве дома профессора Преображенского. К его крыльцу Евстигнеев привел еще не модифицированного пса, из парадной во двор под вспышки магния выводили закутанного в шубу Шарикова, прозвучало ставшее мемом: "А у меня Мандриан!" Но был еще один эпизод, который я теперь вспоминаю первым делом, когда сворачиваю на Моховую с Пестеля, и вообще любовно храню у сердца.
Бортко хотел вставить в фильм сцену, когда какой-то, что ли, красный командир вроде Буденного въезжает во двор на великолепном горячем жеребце. Тот картинно встает на дыбы, Буденный его красиво осаживает, ну и и прочее "бойцы, грозные альбатросы революции!"
Ассистенту поставили задачу - добыть скакуна.
Видимо, со скакунами по какой-то причине не сложилось. Но ассистент был человек исполнительный. Что мог, то привез.
Это оказалась беленькая смирная лошадка вроде тех, что в зоопарке катают по кругу детишек. Вставание на дыбы ей не могло привидеться даже в горячечных снах. Кроме того, было холодно, летел мелкий снег, и лошадку заботливо накрыли пикейным одеяльцем в розовый цветочек. Когда съемочная группа обнаружила этого Буцефала перед крыльцом, то, зная Бортко, все разбежались в разные стороны и попрятались в складках на местности. А подруга моя не успела, поскольку загляделась на лошадку. И тут появился великий режиссер земли советской. Он тоже увидел лошадку. Она стояла и трогательно прядала ушами. По мере осмысления того факта, что это - тот самый затребованный им скакун Буденного, у Бортко постепенно выкатывались глаза. Когда больше выкатиться они уже не могли, будущий депутат Госдумы заорал. Орал он громко и долго. Поскольку никого больше рядом не было, то орал на мою подругу, ну и на лошадку.
На этом месте рассказа я, еще немного икая от смеха, спросила подругу, почему же она не ушла, а стояла и кротко слушала гневные вопли уязвленного в самую творческую тютельку режиссера.
- Ну, если бы я ушла, ему бы не на кого было орать, - жалостливо сказала она.
И теперь, когда бы я ни оказалась в этом великолепном курдонере, первым делом мысленным взором вижу танцующие снежинки, трогательную лошадку в одеялке, подругу - и орущего на эту компанию Бортко.

Татьяна Мэй