История №1584214

Исполнилось 195 лет со дня венчания Пушкина с Натальей Гончаровой



Говорят, кольцо жениха упало на пол. Пока поднимал — погасла свеча. Пушкин побледнел и прошептал: «Все это — плохие предзнаменования».

2 марта 1831 года по новому стилю в Москве в церкви у Никитских ворот перед аналоем стояли двое. Первый поэт России и первая красавица.


И если с поэтом всё ясно — его строки до сих пор светятся, как окна в ночи, — то с невестой сложнее.

У каждой эпохи свои каноны красоты. Портреты сохраняют линии, но живое тепло остаётся в движениях, в жестах, в голосе, в чем-то неуловимом, что существует лишь в моменте и исчезает, стоит попытаться остановить мгновение…

«Гляделась ли ты в зеркало и уверилась ли ты, что с твоим лицом ничего сравнить нельзя на свете, — а душу твою люблю я ещё более твоего лица», — писал Пушкин жене в 1833 году.


Амур и Психея

Ей восемнадцать.

В доме — тишина, похожая на треснувшее стекло: отец, некогда хороший наездник, после падения с лошади потерял рассудок; мать — деспотичная, упрямая, с той болезненной памятью о собственной красоте, которая не прощает молодости своим дочерям; три юных бесприданницы, проигравшийся дед, долги…

Таша не столько выходит замуж, сколько бежит от материнского тяжёлого взгляда. Да тут за кого угодно пойдёшь, при таком-то раскладе… Но это было бы слишком просто.

Пушкин - не «за кого угодно».

Он был именем. Он входил в комнату — и воздух становился живее. Он умел зажечь тишину словами.

А она умела слушать. Не перебивая, не споря, не доказывая — склоняя голову чуть набок, будто прислушиваясь к тому самому неуловимому, что скрыто между строк.

Может быть, он и выбрал её за эту прозрачность слуха, за то, что в её взгляде не было вызова, а только горный хрусталь. А она его — за голос, который обещал жизнь шире долгов, выше семейных стен.

Ахматова писала о браке Александра Сергеевича и Натальи Николаевны так: «Он был Амур, а она — Психея».

В античном мифе Амур — бог любви, огонь, стрела, движение. Психея — прекрасная девушка, проходящая через испытания.

Он — страсть, гений, пламя; она — земная душа, втянутая в орбиту этого огня.

В этой формуле нет осуждения. Лишь — трагическая гармония. Амур ранит, Психея страдает. Амур — мгновение, Психея — долгий путь.

Все вышло не так, как ожидалось. Наталья Николаевна вела дом — не по вдохновению, а по расписанию: считала свечи, проверяла счета, унимала нянек, укладывала детей, писала прошения, напоминала, требовала, добивалась.

Платила по долгам — тем самым, что он оставлял за собой, словно черновики стихов.

Выбивала у брата бумагу из Полотняного Завода… Пока муж творил.

Легко быть гением.

А вы попробуйте жить рядом с гением.

Быть той, кто гасит свечи после его бессонных ночей.

Близорукая, с косоглазием, в эпоху без очков и линз — как же она кокетничала на балах, если зачастую не могла разглядеть своих собеседников?

Пушкина носило по весям, она вызывала сестер из отчего дома, чтобы только не быть одной.

И ещё из положения в положение. Беременела каждый год в сентябре и рожала — в мае-июне.

Кроме последнего сезона с 1836-го на 1837-й. Когда семейные отношения их почти распались. Когда очередной беременности не было.


Говорят, незадолго до смерти Пушкин увидел в зеркале фигуру мужчины в мундире. «Это не Дантес… Наташа, кто это рядом с тобой?» — почти мистическая фраза, дошедшая до нас в пересказах.

Доверила дочери память

По дороге на роковую дуэль они столкнулись и разминулись, Пушкин не окликнул Натали, она не заметила его со своей близорукостью... И не могла простить потом…

После его гибели с ней происходило что-то трудноописуемое — в воспоминаниях современников мелькают слова о внезапной дрожи, о бессонных ночах, о горячечном блеске глаз, о том, что первые дни её приходилось кормить насильно. Что именно это было — припадок, истощение, стресс, — никто толком не знал: в XIX веке для таких состояний существовало общее, размытое определение — «нервы». Но в этом туманном слове пряталась вся сила удара, который обрушился на двадцатичетырёхлетнюю вдову, в одночасье ставшую единственной виновной в глазах света.

«Она, бедная, безвинно страдает…» — произнёс Пушкин перед смертью, пока она кормила его моченой морошкой с рук.

И тяжесть этой вины биографы поэта терновым венцом несли над Натальей Николаевной почти целый век, прежде чем были найдены другие документы и оценены иначе воспоминания современников.

Уехала в деревню, прожила в уединении семь лет, хотя Пушкин просил только два… Вышла замуж за «мужчину в мундире» — генерала Петра Ланского, который принял ее с детьми.

Ланской не писал стихов. Не устраивал дуэлей. Не горел.

Второй брак не был жестом романтической страсти. С Ланским она стала не музой, не мадонной — просто женой. Они прожили вместе почти 19 лет, втрое больше, чем с Пушкиным. Именно на эти годы пришлась ее зрелость и большая часть материнства.

В отличие от поэта, Петр Петрович обожал заказывать портреты супруги, поэтому поздней Натали «за тридцать» кисти Гау и Макарова сохранилось достаточное количество.

Семеро детей вырастила. Три последних дочери — от генерала. Все семеро пережили детство и дожили до старости. Для XIX века почти чудо.

Конечно, горести и беды сильно сократили её собственные дни. Сама Наталья Николаевна умерла в декабре 1863 года, в 51 год — от воспаления лёгких. Много курила. Много кашляла.

Существует красивая версия, как перед смертью Наталья Николаевна передала свои письма к первому мужу, что могли многое сказать об их отношениях, младшей дочери — чья судьба складывалась особенно трудно. Тоже Наталье Пушкиной, только Александровне.

Первый брак той — с сыном жандарма Леонтия Васильевича Дубельта — Михаилом Дубельтом — оказался несчастливым.

Ирония судьбы: дочь поэта, которого держали под наблюдением, вышла замуж в семью человека, следившего за ним.

Наталья Николаевна доверила младшей дочери не просто бумаги - память…

После смерти матери разведенная Наталья Александровна выйдет замуж за принца Николая Вильгельма Нассауского, станет графиней Меренберг. Ее потомки породнятся с именитыми фамилиями — в том числе с британской королевской семьёй.

Кто бы мог подумать: девочка из провинциального московского семейства, жена убитого поэта, так и не выплатившего долги перед смертью, – и династическая ветвь, уходящая в европейские дворцы.

И всё же в высокородной сухости черт герцогов Виндзорских нет-нет да и проступит в лицах знакомые тонкие черты…

Екатерина Сажнева